Медленно и неспешно, наслаждаясь каждой секундой этой прогулки, каждым своим шагом, по казавшимися воздушными ступеням, и каждым сделанном на этом пути вдохом, я медленно но верно продвигался по залу, к его самому его центру.
Там, на центральной площадке, под самым большим отверстием купола, возвышался триумфальный постамент, сложенный, как и все в этом чарующим месте, из белоснежных каменных плит. Идеально круглые, они были наставлены друг на друга, и сужаясь к вершине напоминали ступенчатую пирамиду, со срезанной, плоской вершиной. На ее пике, зависнув в воздухе без всякой опоры, красовался небольшой голубоватый шар. Казавшийся хрустальным, он был прозрачен словно стекло, и сквозь его незримую поверхность отчетливо виднелись клубы невесомой и легкой дымки, отливающей всеми оттенками синевы весеннего неба. Медленно перетекая в его недрах, словно гонимая незримым мановением слабенького ветерка, она двигалась в нем словно живая, плавала, как рыбка за стенкой аквариума, и это движение завораживало, не хуже, чем безумная пляска пламени, или неспешный и размеренный бег воды.
Приближаясь к этому сердцу зала, я чувствовал, как оно буквально пульсировало от переполняющей его нечеловеческой мощи. Она волнами растекалась от сферы по всему залу и наполняла его сладостным и умиротворяющим чувством покоя. Чем ближе я подбирался к этому постаменту, тем легче и спокойней становилось у меня на душе. Все невзгоды, тревоги и волнения словно бы улетучивались. Разум отчищался от любых, загрязняющих его своей суетой лишних мыслей, наполняя сознание блаженной тишиной и покоем.
Захватившее меня, равнодушное ко всему, умиротворение было столь непередаваемо сильным, что я ощущал полнейшее единение со всем мирозданьем, до самой последней его невесомой песчинки на незримом краю. Сам себе казавшись бесконечным, словно вся необъятная реальность, со всеми ее слоями и плоскостями, чувствуя себя незыблемым и непоколебимым, как время, чей бег, я словно бы ощущал всей своей кожей, я будто бы и вовсе перестал быть простым человеком, и растворившись в окружающем меня пространстве, став с ним единым и целым, я словно бы превратился в стихию, позабыв о существовании таких мелочей как жизнь или смерть.
Поднявшись по исписанным рунами плитам почти что к самому верху, и замерев на последней ступени, я оказался так близко от этого хрустального шара, что мог достать, его протянув руку, и сорвать словно яблоко.
Заворожено и неотрывно наслаждаясь зрелищем перетекающей в его недрах синеватой дымки, я простоял так, не больше пары минут, но каждая секунда показалась мне целой, бурной и насыщенной, долгой жизнью, слившейся с потоком рек вечности.
Это было несказанным блаженством, радостью в самом чистом и неподдельном ее проявлении, и именно так, наверное, должны были себя ощущать оказавшиеся в раю. Казалось, что быть еще лучше ничего уже просто не может, но как и все хорошее в нашей жизни, этот краткий пик отдохновения оборвался, в показавшийся самым неподходящим для этого миг.
Резко зазвучавшее откуда-то у меня из-за спины, тоскливое и протяжное пение скрипки, ударило по ушам своей неожиданностью, как гром среди ясного неба. Разливающаяся по залу печальная музыка казалась здесь совершенно излишней. Она совершенно не подходила для этого места, разрушая своим звучанием всю его волшебную атмосферу, и довольно неплохая игра и исполнение, казались настоящим скрежетом или лязгом, словно бы дикая какофония впервые взявшего инструмент в свои руки, неумелого человека.
Убивший всю тишину и покой реквием, мгновенно разрушил собою все мое умиротворение. Оно рассыпалось словно хрупкий карточный домик, от всего одного легкого, но неосторожного мановения, и рассыпавшись в прах, превратилось в груду мельчайших осколков, которые теперь уже невозможно было собрать в единое целое. Это мгновенно наполнило меня раздражительной злостью, будто бы у меня отобрали что-то самое дорогое и ценное, и заставило мигом возненавидеть вздумавшего здесь поиграть скрипача.
Стремительно обернувшись назад, я увидел его почти у самого основания постамента. В точной копии моей собственной формы, он сидел на одной из нижних ступеней, и словно не замечая, что любые звуки, и даже самая красивая музыка, лишь портят и разрушают царившую здесь особую атмосферу, самозабвенно работал смычком, и вдохновенно прикрыв глаза, полностью отдавал себя музыке.