Совсем легко было отказать в его безумной просьбе в трактире, тогда каждое произнесенное им слово казалось полной чушью, граничащей с лютым бредом настоящего сумасшедшего, а сам паренек, постоянно что-то не договаривая, совершенно не вызывал во мне ни капли доверия. Но сейчас, когда я своими глазами увидел, кто идет по его следу, и какая опасность грозит совсем еще юному пареньку, мое отношение к этому неожиданно изменилось. Оставив его у трактира, я внезапно начал испытывать легкое чувство раскаяния, словно бы действительно совершил нечто ужасное, и сам поражаясь, совершенно не свойственными мне прежде, мягкосердечию, состраданию, и даже жалости, я ни как не мог выбросить этого юнца из головы, беспокоясь о нем как о своем собственном, родном сыне. Мне казалось, что оставив его без защиты, я подписал юнцу приговор, но даже прекрасно зная, что совсем не повинен в его неприятностях, и ни чем не смогу помочь в этом деле, я ни как не мог убедить свой внутренний голос, неожиданно и так некстати пробудившейся совести, что поступил единственно верным способом, и удаляясь все дальше, продолжал испытывать дискомфорт от неуверенных опасений.
Эти странные мысли выветрились у меня из головы лишь когда я забрел в памятный переулок, где еще совсем недавно, чуть было не распрощался с собственной жизнью. Произошедшее там, по-прежнему оставалось для меня невнятной загадкой, воспоминания расходились с действительностью, и явившись туда снова, я сам не знал чего хотел найти и увидеть. Наверное глупо было даже надеяться обнаружить там хоть какие ни будь полезные мне зацепки, спустя столько времени, но желая докопаться до правды, я не мог не вернуться на ту мостовую. Бурая, уже давно запекшаяся на ее камнях кровь, почти успела стереться с грязных камней. Сейчас она оставалась единственным доказательством, что все случившееся произошло со мной не во сне, и глядя себе под ноги, бесцельно расхаживая по переулку, я конечно же потратил свое время совершенно в пустую, так и не найдя ничего ценного, что могло бы пролить свет на затаившуюся в тенях неизвестную правду.
Уходя, я вновь думал об отпущенном мной пареньке, жалея, что так и не расспросил его как следует, о всех случившихся ночью событиях. Он наверняка знал куда больше, чем успел рассказать, но если у парня имелись хоть какие ни будь мозги в голове, он уже должен был успеть слинять с этого острова, и найти его теперь было уже не возможно.
Этот след был безвозвратно упущен, но отчаиваться я не спешил, зная одно неплохое местечко, где всегда смогу найти помощь, и выйдя из злосчастной подворотни, направился туда уже знакомым мне со вчера маршрутом.
Площадь Висельников встретила меня тесными объятыми шумной толпы. Переполненная в это время народом, она напоминала форменный балаган, где перемешалось в настоящую кашу все, что только можно было себе вообразить и представить. Самые невероятные и восхитительные магические товары, живые картины, поющие скульптуры и статуи, изделия из драгоценных камней и металлов, редкие меха, самых невероятных цветов и оттенков, странного вида оружие, редкие животные, привезенные сюда из невероятно далеких миров, расцветающие лишь в темноте, сияющие, как самые настоящие фонари, причудливые растения и редкие алхимические ингредиенты, чудеса механической, паровой техники, из удаленных и странных миров, где не было магии, саморассказывающие себя книги и свитки, волшебные зеркала, бездонные сумки, и еще целое множество самых невероятных вещей, соседствовали здесь с огромным ассортиментом обычных товаров, и казалось, что здесь можно было отыскать и купить все что только угодно, но на одном из углов, старающийся выглядеть как можно более неприметно, сутулый тип в сером, все же поинтересовался не ищу ли я чего-то особенного, чего мне здесь не найти, и даже хотел показать что-то припрятанное у себя на подкладке, но я даже не обратил на него никакого внимания, аккуратно обходя сцепившихся между собой ради кости собак.
Тут же на плече мне опустилось крошечное крылатое создание, с множеством мелких ручек, тихо попыталось стянуть у меня амулет, почти успев расстегнуть замок на цепочке, но охранные чары, опалившие его болью, заставили неведомого крошечного воришку удалиться ни с чем, и наградить меня злобным писком.
Какой-то бородатый лавочник, всего через пару шагов, чуть ли не силой втиснул мне в руки свернутый коврик, уверяя, что тот способен летать и не зная усталости, с легкостью заменит собой самую резвую и выносливую лошадь на свете. В след за ним, у посудных рядов, где карлик громко расхваливал не бьющуюся посуду и демонстративно стучал по ней молотком, ко мне прицепилась гадалка, с покрытым татуировкой лицом. Всего за один золотой, она обещала открыть мне всю правду, и сделав вид, что заинтересован исключительно волшебными, меняющими свой цвет красками, я с трудом смог улизнуть от нее, только благодаря отогнавшему ее от прилавка низкорослому гному.