Решение отправиться туда далось тяжело. Это означало уйти ещё дальше от дома, от детей, углубиться в дикие места. Но альтернативы не было. Нужно было услышать этот голос. Понять, что они защищают.
Путь занял целый день. Оставив машины у последнего посёлка, они пошли пешком по горной тропе, петляющей через буковые леса, вдоль шумящих рек и каменных осыпей. Воздух, густой от запаха хвои и влажного мха, был прохладным и пьянящим. Физическая нагрузка, знакомый с детства ландшафт — всё это действовало на Сашу и Машу умиротворяюще, смывая остатки городской паники. Даже Артём Павлович, не любитель пеших переходов, шёл, не жалуясь, с интересом наблюдая за геологией склонов.
Вёл их Семён. Он шёл легко, как по родному двору, читая местность не по навигатору, а по изломам скал, породе деревьев, направлению ручьёв. Его «проводниковая» связь с землей здесь проявлялась особенно ярко: он безошибочно находил самые удобные проходы, чувствовал, где тропа вот-вот обвалится, угадывал места для привала у скрытых родничков.
— Близко, — сказал он под вечер, когда тени от гор стали длинными и синими. — Чувствую тягу. Не как на Тамани — не пульсацию. А… притяжение. Как будто земля здесь лежит в чаше.
Они вышли на небольшую, почти круглую поляну, приютившуюся на склоне. С одной стороны её подпирала серая скальная стена, поросшая папоротником и мхом. А у самого её подножия, вросший в землю и почти слившийся с ландшафтом, стоял он.
Дольмен.
Он не был похож на картинки из учебников — отреставрированный, очищенный, одиноко торчащий в поле. Этот был живой частью леса. Огромная, массивная плита песчаника, служившая крышей, слегка просела под собственной тяжестью. На ней выросли кусты кизильника, и тонкие корни деревьев, как живые канаты, оплели её бока. Стены — другие такие же махины — были покрыты толстым, бархатным слоем мха и лишайников всех оттенков зелёного и серого. Передний камень с круглым, аккуратным входным отверстием (лазом) был наполовину скрыт зарослями папоротника и ежевики. Тишина здесь была иной, не лесной, а собранной, словно сама поляна была чашей, а дольмен — её дном, удерживающим и концентрирующим покой.
Никто не сказал ни слова. Все остановились на краю поляны, заворожённые. Это не было страшно. Это было благоговейно.
— Стабильный, спящий, — прошептал Артём, первым нарушив тишину. Его приборы, которые он достал, молчали, показывая лишь незначительные флуктуации. — Активность на минимальном, фоновом уровне. Как спящее сердце. Но структура… Совершенная резонансная камера. Звук, вибрация внутри должны усиливаться в разы.
Маша стояла, не двигаясь. Её «радар», обычно улавливающий яркие или болезненные сигналы, здесь почти ничего не регистрировал. Только глубочайший, едва уловимый фон, похожий на тишину в собственных ушах, но наполненный смыслом. Это был не гул. Это было ожидание.
— Он… не спит, — сказала она так же тихо. — Он слушает.
Семён кивнул, подходя ближе. Он не прикасался к камням, а обходил дольмен по кругу, кладя ладони на землю, на стволы деревьев вокруг.
— Место живое. Корни деревьев оплетают его, как сосуд. Вода под ним течёт, неглубоко. Он стоит на перекрёстке жил. Не на главной артерии, на капилляре. Но важном. Он… балансирует что-то здесь.
Саша чувствовал лишь странное спокойствие и лёгкое давление в ушах, как на большой высоте. Никаких позывов к действию, никакой тревоги. Только тихое, почти физическое ощущение древности, исходившее от этих камней. Они были здесь, когда не было ни городов, ни государств, ни, возможно, и самого их народа.
— Нужен контакт, — сказал Артём, обращаясь к Маше. — Но осторожный. Не пробивание, а… прислушивание. Вы можете стать мостом. Не для того чтобы что-то взять, а чтобы понять.
Маша медленно подошла к передней плите. Она остановилась перед круглым лазом. Темнота внутри казалась не пустотой, а веществом — густой, тёплой, дышащей. Она опустилась на колени на влажный мох, не решаясь войти. Вместо этого она протянула руку и положила ладонь на камень рядом с отверстием. Камень был прохладным, шершавым под пальцами, живым от влаги и мха.
Она закрыла глаза и сделала то, чему научилась за эти дни: не стала «стрелять» лучом внимания, а мягко, как струя пара, растворила своё восприятие в окружающем пространстве. Она сняла все внутренние барьеры, все фильтры, приготовившись к потоку.
И поток пришёл.