Она слышала, как рядом ворочается Саша. Он не спал, чутко прислушиваясь к каждому её вздоху.
— Маш? — тихо позвал он.
— Я не сплю.
— Как ты?
— Не знаю. Грязная. Будто после долгой болезни, когда от тела пахнет лекарствами и чем-то чужим.
Он перевернулся на бок, обнял её через спальник.
— Ты не чужая. Ты — ты.
— А если эта… частичка, эта эхо-метка… начнёт расти? — прошептала она, впервые озвучивая страх. — Если я, пытаясь слушать сеть, начну слышать в первую очередь его боль? Его безумие? И подумаю, что это моё?
Саша долго молчал.
— Тогда я буду тебя держать. Как сегодня. Я буду твоей… землёй. Чтобы ты не улетела туда.
Его слова были простыми, лишёнными пафоса, и от этого — настоящими. Они не решали проблему, но давали точку опоры. Маша прижалась к его груди, слушая ровный стук сердца. Это был её ритм. Человеческий, земной, настоящий. Противовес древнему эху в её голове.
Утром поляна предстала в ином свете. Солнце, пробиваясь сквозь листву, золотило мох на дольмене. Пахло хвоей, влажной землёй и чем-то сладковатым — цвела горная герань. Обыденная, простая красота. Маша сидела у потухшего костра, куталась в куртку и смотрела на каменного исполина. Теперь он не пугал. Он вызывал сложное чувство — благоговение, смешанное с осторожностью, как перед очень старым, много пережившим и, возможно, не совсем здоровым человеком.
Артём Павлович, изучавший ночью данные с датчиков, подошёл к ней.
— Ночью, после вашего контакта, была зафиксирована слабая, но отчётливая вспышка активности. Не увеличение фона, а его… структурирование. На несколько минут ритм узла стал более чётким, гармоничным. Как будто спящий повернулся на другой бок и вздохнул глубже.
— Это я? — спросила Маша.
— Ваше сознание, выступающее в роли проводника, могло сыграть роль камертона. Вы «напомнили» узлу его собственную, здоровую частоту. Это многообещающе. Но… — он помялся. — В данных также был короткий всплеск на субчастоте, не характерной для природных узлов. Очень похожей на те остаточные колебания, которые мы регистрируем у вас после стрессовых ситуаций. Это и есть то «эхо»?
Маша кивнула.
— Он там есть. В самой памяти камней. И… во мне.
Артём сел на камень рядом, приняв свой лекторский вид.
— С точки зрения теории информационных полей, это объяснимо. Вы получили глубокий импринтинг от матрицы Индиры. Матрица, в свою очередь, была создана культурой, к которой принадлежал и Яросвет. Его пси-подпись, его травма — часть культурного кода этой цивилизации. Вы скачали не только «операционную систему», но и… «файлы пользователя», включая повреждённые. Это не делает вас им. Это делает вас носителем архива, в котором есть всё: и гимны, и крики боли. Ваша задача — научиться различать их в себе. И выбирать, на что настраиваться.
Это помогло. Представить себя не заражённой, а… архивом. С испорченными файлами, да. Но архивом, а не пациентом.
— Я хочу попробовать ещё раз, — неожиданно для себя сказала Маша.
Саша, готовивший завтрак на примусе, обернулся.
— Ты уверена? Вчера было…
— Вчера я нырнула с головой, не зная глубины. Сегодня я хочу войти по пояс. Осознанно. Не просто слушать всё подряд. Попробовать… найти именно то эхо. Посмотреть ему в лицо. Чтобы перестать бояться.
Она видела беспокойство в его глазах, но и понимание. Бегство не решало проблему.
— Только не одна, — твёрдо сказал он.
— Ты будешь рядом. На этот раз… держи меня за руку с самого начала.
После завтрака, когда солнце уже хорошо прогрело поляну, они снова подошли к дольмену. Маша была спокойнее. Страх никуда не делся, но им теперь управляла не паника, а решимость. Она села на привычное место у входного камня, положила на него правую ладонь. Левую протянула Саше. Он сел рядом, взял её руку в свои, крепко, по-рабочи сцепил пальцы.
— Я здесь. Я никуда не денусь.
Маша закрыла глаза. На этот раз она не растворялась в пространстве. Она строила мост. Представила своё сознание как узкую, крепкую нить, которую она протягивает к сердцевине спящего узла. Она искала не общие ощущения, а конкретный «вкус» — ту металлическую горечь, холодную тоску, которую узнала вчера. Она шла по следу своего же страха.
И она нашла его. Не в центре гармоничного свечения узла, а на его периферии, как тёмное, застарелое пятно на древесине. Эхо Яросвета. Приблизившись к нему мысленно, она не погрузилась в видения. Она ощутила его как сгусток абсолютного, нечеловеческого одиночества. Одиночества бога, отрезанного от своего бога. Не злобы, не жажды власти — сначала было именно это. Вселенское сиротство. А уже потом, как грибница, прораставшая из этого одиночества, шла одержимость: найти, вернуть, пробить, заставить, ДОСТАТЬ. Любой ценой. Даже ценой слома всего, что есть.