Саша сделал несколько глубоких вдохов. Он не умел медитировать. Его метод был иным. Он собрался. Собрал в ком все свои чувства: неловкость, желание доказать, страх потерять Машу в этом мире тонких материй, который становился её домом. Собрал свою волю, свою упрямую, мужскую решимость пробить, дотянуться, понять. Он не стал растворять внимание. Он сконцентрировал его в плотный, тяжёлый шар где-то в груди. А потом, мысленно, как таран, ударил этим шаром в каменную плиту перед собой.
Эффект был мгновенным и совершенно отличным от Машиного.
Он не увидел образов. Он почувствовал удар в ответ. Но не от камня. От земли под ним, от самой горы. Огромную, неумолимую, грубую силу. Давление тектонических плит, медленно перемалывающих друг друга. Ярость вулканического огня, рвущегося наверх. Холодную, безразличную мощь ледника, скалывающего скалы. Это была не гармония и не песня. Это был рёв. Рёв матери-земли в её самой дикой, необузданной, созидательно-разрушительной ипостаси. Здесь не было места тонким вибрациям и психоэкологии. Здесь был закон силы, давления, выживания. Узел здесь был не клапаном и не ухом. Он был суставом в этом гигантском теле, точкой концентрации чудовищного напряжения.
И в этом рёве Саша вдруг осознал себя. Не слабым, не беспомощным. Крошечным, да. Но сделанным из той же субстанции. Его сила, его воля, его ярость — это был тот же самый принцип, только в микроскопическом, человеческом масштабе. Он не был создан для тонкой настройки. Он был создан для того, чтобы стоять. Выдерживать давление. И, если надо, наносить удар. Не для разрушения ради разрушения, а для защиты. Чтобы сокрушить то, что угрожает хрупкой гармонии, которую чувствовала Маша. Его роль — не слушать боль Яросвета. Его роль — если эта боль материализуется в виде людей Кирсанова или чего похуже, не дать им пройти. Быть щитом. И мечом.
Концентрация была невыносимой. Его начало затягивать в этот водоворот чистой, агрессивной силы. Он чувствовал, как его собственная ярость, его страх, всё тёмное и воинственное внутри, отзывается на этот зов, готово слиться с ним и потерять себя в этом древнем, безличном буйстве.
И тут он услышал голос. Не ушами. Тонкий, как паутина, но невероятно прочный луч спокойствия. Он прошёл сквозь рёв земли, как луч фонаря сквозь метель, и коснулся его сознания. Это была Маша. Она не пыталась его успокоить или выдернуть силой. Она просто напомнила ему о себе. Послала один простой образ: их кухня в Краснодаре. Вечер. Она моет посуду, он вытирает. Смех детей за стеной. Банально. Обыденно. Человечно.
Этого хватило. Саша с огромным усилием оторвал своё сознание от всепоглощающей мощи узла. Он физически отшатнулся, споткнулся и упал на спину, задышав как после спринта. Сердце колотилось, в висках пульсировала кровь, но в голове была пустота и кристальная ясность.
Маша уже была рядом, на коленях, держала его за руку.
— Саш! Ты… что это было? Я почувствовала такую бурю…
— Это… это был я, — хрипло сказал он, глядя в небо. — Настоящий. Я понял.
У костра, куда его привели и усадили, закутав в одеяло (хотя ему было жарко), он пил воду и пытался объяснить.
— Я не такой, как ты, Маш. И никогда не буду. То, что ты чувствуешь — это жизнь Земли, её нервная система, её душа. А я… я почувствовал её мускулы. Её кости. Её гнев. Это не хорошо и не плохо. Это просто… другая часть. Ты — восприятие, связь. Я — сила, защита. Ты можешь разговаривать с узлом, успокаивать его, слышать его боль. А я… я могу встать между ним и тем, кто хочет ему навредить. Или ударить по тому, кто уже вредит. Моя сила — не для тонкой работы. Она для грубой. И в этом её ценность.
Он посмотрел на Артёма.
— Вы были правы. Диск был линзой. И он собрал в фокус не просто энергию. Он собрал нас. Таких, какие мы есть. Не случайно. Она — чувствительность. Я — действие. Мы — две половинки одного инструмента. Или… — он искал слова.
— Или как два камертона, — тихо сказала Маша, догадываясь. — Один настроен на высокую, чистую ноту гармонии. Другой — на низкую, фундаментальную ноту силы. Вместе они дают полный, богатый звук. По отдельности — либо писк, либо гул.
Саша кивнул, с благодарностью глядя на неё.
— Да. Именно. И мне не нужно пытаться стать таким, как ты. Мне нужно стать лучше в том, что я есть. Научиться контролировать не восприятие, а удар. Чтобы бить точно. И только тогда, когда нужно. И чтобы после удара не падать от истощения.
Семён, сидевший у огня и чинивший ремешок на рюкзаке, хмыкнул.
— Ну, наконец-то до вас дошло. А то я смотрю — он ревнует к её тонким материям, она переживает, что он ломает мебель. А дело-то простое: в любой нормальной артели есть и мастер с золотыми руками, и грузчик с железными бицепсами. И оба нужны. Без мастера — не сделать. Без грузчика — не притащить. Вы — парочка. Не только муж и жена. А именно что пара: чувство и кулак.