Он повернулся и пошёл к вертолёту, не оглядываясь. Его люди, растерянные, последовали за ним, унося ящик с "Сердцевиной" — теперь, возможно, просто куском странного металла.
Саша, Маша, Семён и Артём (который подошёл, неся свой мёртвый ноутбук как погребальную урну) стояли на поляне, слушая, как заводится вертолёт. Звук лопастей казался неестественно громким в новой тишине мира.
Когда вертолёт скрылся за горами, Семён первый нарушил молчание.
— Что, блять, вы там натворили? — спросил он без злобы, с чистой, неподдельной тревогой.
— Всё, — ответила Маша, глядя в пустое небо. — Мы выключили всё.
Обратный путь в Краснодар был путешествием по пост-апокалиптическому миру, который выглядел совершенно нормально.
Дороги были целы. Машины ехали. Люди шли по своим делам. Солнце светило. Но для них, для четверых, мир изменился навсегда.
Маша не чувствовала больше "фона" города — того смутного гула миллионов мыслей, эмоций, энергий. Теперь это был просто шум. Бессмысленный, физический.
Саша пытался сконцентрироваться, вызвать хотя бы намёк на свою волю — захлопнуть дверцу машины, поднять пыль с дороги. Ничего. Его сила ушла, как вода в песок.
Артём, вернувшись к своей технике в городе, подтвердил худшее. Все аномальные показания, которые он годами собирал по региону, упали до абсолютного нуля. Не до фонового уровня. До нуля. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки планеты.
Варвара Степановна, встретив их, сразу заметила разницу.
— Что с вами? — спросила она, вглядываясь в их лица. — Вы как... пустые. Как будто вас нет.
Именно. Они были как выгоревшие лампочки. Форма есть, а света нет.
Дни превратились в недели. Жизнь входила в ритм. Саша устроился на обычную работу. Маша пыталась вернуться к археологии, но даже старые отчёты о раскопках дольменов теперь казались ей сказками о другой планете. Дольмены стояли на месте. Но они были просто камнями. Безмолвными, мёртвыми.
Руслан как-то спросил:
— Пап, а ты больше не... не можешь делать то, что раньше? Шуметь без звука?
— Нет, сынок, — честно ответил Саша. — Больше не могу.
— А мама? Она не чувствует больше... чужого?
— Не чувствует.
Руслан подумал, потом сказал:
— Может, и хорошо. Теперь вы... как все.
Как все. Это было и облегчением, и приговором.
Кирсанов не звонил. Не приходил. По данным Артёма, который мониторил доступные каналы, фонд "Палимпсест" резко свёрнул активность по всему миру. Без сети, без аномалий их работа теряла смысл. Коллекционер остался без коллекции.
Однажды вечером, через месяц после возвращения, сидя на той же кухне, Маша сказала:
— Мы убили его. Не Кирсанова. То, что было живым. Мы усыпили дух Земли.
— Мы спасли наших детей, — ответил Саша, но в его голосе не было уверенности. — Мы спасли себя от него. Ценой... всего.
— А если это навсегда? — спросила она, и в её глазах стояли слёзы. — Если мы обрекли мир на вечную тишину?
В этот момент на столе, в коробке с старыми вещами, где лежал сломанный компас Руслана, стрелка дёрнулась. Один раз. Слабонько. И замерла.
Они застыли, уставившись на неё.
— Прибор? — прошептал Саша.
— Батареек нет, — сказала Маша. — Он механический.
Они молча смотрели на компас. Стрелка не двигалась.
— Показалось, — наконец сказал Саша, отводя взгляд.
Но Маша продолжала смотреть. Она не чувствовала ничего своим "радаром". Но в самой глубине, под слоями пустоты и отчаяния, что-то ёкнуло. Как далёкое, смутное воспоминание.
Потом, через неделю, случилось другое. Саша, разгружая ящики на складе, сорвал спину. Боль была адской, знакомой. И в момент, когда он застонал, пытаясь разогнуться, тяжёлая металлическая дверь склада, которую только что закрыл его напарник, с лязгом приоткрылась на пару сантиметров. Как будто от сквозняка. Только сквозняка не было.
Он рассказал об этом Маше вечером.
— Совпадение, — сказала она, но в её голосе не было уверенности.
— А компас? — спросил он.
Она не ответила.
Ещё через несколько дней Маша, проходя мимо городского фонтана, вдруг остановилась. Она не чувствовала ничего. Но ей показалось... нет, не показалось. Она увидела. Один из струйных насосов фонтана, который работал чётко, дал сбой. Струя дернулась, изогнулась на секунду неестественной дугой, почти прикоснувшись к её щеке, и снова выпрямилась. Как будто кто-то неумело потянул за невидимую нить.
Они не говорили об этом вслух. Боялись сглазить. Боялись надеяться.
А потом, ровно через сорок девять дней после "Чёрного глотка", Маше приснился сон.
Не кошмар. Простой сон. Она шла по знакомой горной тропе к дольмену. Солнце светило. И камень дольмена... пел. Тихо, едва слышно. Одной нотой. Чистой, как горный ручей.