Отряхиваюсь. Вроде цел. Только правая, джинсовая штанина белеет длинной царапиной. Балконная дверь закрыта. За стеклом темнота. Ну, это для меня не препятствие. Упираюсь ребристой подошвой ботинка, в нижний край хлипкой на вид дверки. Кряк, шпингалет отлетел. В щель засовываю ладонь и перебираю пальцами кверху. Еще усилие. Дерево жалобно скрипнуло, стекло болезненно звякнуло. Внешняя дверь открылась. Внутренняя совсем не заперта. Уже веселее.
Отдергиваю плотную занавеску. Высвобождаюсь, как из роя бабочек от запутавшейся тюли. Осторожно проникаю внутрь. Извините, я тут вам немножко натопчу, своими грязными ножищами. Глаза привыкают к полумраку. Все как обычно. Диван, круглый стол, телевизор, два массивных кресла. Не старье, но и не новое. Средний класс. Но пахнет, бабушкиным комодом. Пылью и старым, советским одеколоном. Кажется, такой назывался Шипр. Осторожно ступаю вперед.
Скорей всего, это зал. Спасибо Никите Сергеевичу, за наши «хрущевские» каморки. Тесно, грустно и мрачно. Осторожно продвигаюсь вперед. Жалобно, как голодный щенок, попискивает пол, под подошвами. Подслеповато блеснул стёклышком, лесной пейзажик, со стены. Подхожу к шкафу. За ним, наверное, опочивальня. Межкомнатная дверка плавно открылась. Тихо протискиваюсь вперед. Голубой свет от монитора, освещает компьютерное кресло. Системник монотонно гудит, жирным шмелем. Рядом на полу белеет, свернувшееся калачиком, полуобнаженное тельце. Подхожу ближе — женское. Нагибаюсь и поворачиваю на спину — девичье. Протягиваю руку. Щелк и матовый свет настольной лампы, освещает комнату.
Девушке на первый взгляд, лет 20. Без сознания. Живая, кажись. Длинные ресницы трепещут. Белеют полоски белков. Полные, бледные губы, полуоткрыты.
— Хы-ы — еле слышный стон на одной ноте.
Какая легенькая, хрупкая и почти не одета. Только шорты. Поднимаю и ложу на заправленную кровать. Пышные груди колыхнулись, как два заливных на тарелке. Рыжие кудри, медными проволочками, запрыгали по подушке.
Голдя, (скорей всего она) почти такая же, как в Ультре. Девушка с золотыми волосами.
Что сказать? Просто русская красавица, к тому же еще и спящая. Наверное, вызову скорую. Хотя, пока она приедет, может всякое случится. Попробуем своими силами. Надо торопиться. Девушка лежит на кровати, разметав руки в стороны. Голые, стройные ноги, свесились на пол. Желтое покрывало прогнулось и приняло формы тела. Она похожа на царевну из сказки, уколовшую палец веретеном и уснувшую на сто лет. Если бы не фарфоровая бледность, на лице, просто сладкий сон.
Невольно застываю и заворожено смотрю на нее. Это та самая воительница, которая совсем недавно неслась на меня, с золотым мечем. Та невеста, которая сидела на своей свадьбе, в прекрасном белом платье и улыбалась гостям. Та нимфоманка, которая при нашей первой встрече, хотела виртуального траха, даже не зная меня.
Зачем, такой симпатяге, носится по Ультре и искать виртуальную любовь. В реальной жизни, только свистни и парни косяками, будут бегать за ней. Нахрена придумали, эти гребаные компы. Что бы люди ушли в страну грез. Ушли от реальной жизни.
Присаживаюсь рядом и осторожно беру её левую руку. Она прохладная и хрупкая, словно замерзший цветок на тонком стебле. Пульс едва прощупывается. Наклоняюсь и растираю уши, что бы пошел приток крови к мозгу. Реакции, ни какой. Подношу ее пальцы к своему рту. Кусаю мизинец. Сначала легонько. А вдруг будет больно? Даже не вздрогнула. Ну ладно, попробуем сильнее.
— М-м-м-м — слабый стон вырывается из легких. Веки открываются, подергиваются, как крылья бабочки. Взгляд расфокусирован, блуждает по потолку. Зрачки — два булавочных укола. Смотрятся жутковато и неестественно. На лбу выступают капельки пота. Ладонью, вытираю испарину. Кожа холодит, оконным стеклом. Глаза черные, как смородины. Постепенно наполняются разумом и останавливаются на мне.
— Карабас, пришел… — слышу слабый шепот. Рука стыдливо дергается, стараясь прикрыть обнаженную, полную грудь. — Размер 4-ый точно — мелькает в голове. Отгоняю посторонние мысли, как назойливую мошку.
— Что с тобой? Что случилось? — беру ее ледяную, дрожащую ладонь.
— Асус, мм… — зубы начинают стучать друг о друга. Ее колотит, как мокрое белье на февральском, колючем ветру.
— Что, Асус? — наклоняюсь к самым губам.
— Асус, сука… — судорога проходит по слабеющему телу.