С возрастающим любопытством Фауст склонился над страницами, исписанными мелким, аккуратным почерком. Записи захватили его с первых же строк, и он позабыл обо всем на свете. Это было невероятно! Работа систематически охватывала все известные области магии, от хиромантии и астрологии до алхимии. Все, чему обучил его Тонио, и все, что Иоганн усвоил потом сам, – все было записано на этих страницах. И где только Агриппа черпал столь необъятные знания? Требовались десятилетия, чтобы познать все это! Иоганн пробегал взглядом по строкам, и сердце его билось все чаще. Это была лучшая книга из всех, что ему доводилось видеть! Превосходно написанная, она возносила магию на одну ступень с религией и наукой. И астрологические суждения превосходили всё, что Иоганн знал до сих пор. Он лихорадочно переворачивал пергаментные листы – и обнаружил, к своему ужасу, что в книге было всего пятьдесят страниц. Книга закончилась, едва начавшись. При этом автор без лишней скромности обещал изложить свои рассуждения в трех томах.
Что за дьявольщина?..
Иоганн искал по соседним столам, обшарил все полки… В конце концов он взял страницы, открыл дверь, сунул их под нос изумленному секретарю и резко спросил:
– Где остальное?
– Остальное? О чем вы? – Тщедушный секретарь нацепил монокль и взглянул на листы. Лицо его просияло. – Ах, это! Занятно, не правда ли? Один купец накануне вернулся из Англии и принес мне эти листы. Очевидно, он встретил этого Агриппу в Лондоне, где ученый был по поручению кайзера, и приобрел этот экземпляр. Я хотел сегодня же переписать их. Весьма…
– Где остальное? – повторил свой вопрос Иоганн.
Старик вздохнул.
– Больше ничего нет; это все, что принес мне торговец. Он сказал, что Агриппа еще работает над книгой.
Иоганн на секунду закрыл глаза. Впервые за долгое время у него возникло ощущение, что круг разомкнулся.
– Я покупаю их, – сказал он. – Сколько?
– Они не продаются. Для начала мне необходимо сделать…
– Мне некогда ждать.
Иоганн положил на конторку золотой дукат. Это была самая крупная монета из всех, что у него имелись. Он получил ее от купца из Эрфурта за благоприятный гороскоп.
У секретаря округлились глаза.
– Вы купите на них две дюжины книг!
– Мне нужны только эти записи. А теперь прошу простить меня.
С листами в руках Иоганн поспешил прочь. Быстрым шагом он пересек площадь и направился к городским воротам.
Фауст был так погружен в свои мысли, что даже не заметил, как сразу после него в библиотеку вошел еще кто-то.
Под конец дня секретарь заработал три золотых дуката. Один достался ему от этого странного доктора Фаустуса, о котором говорили все вокруг, и еще два – от человека, который задал ему пару вопросов и которого секретарь постарался поскорее забыть.
Уже к вечеру он мог лишь сказать, что плащ на том человеке – да и весь его облик – был черен, как сама ночь.
И только глаза его горели каким-то зловещим блеском.
Карл Вагнер сидел в повозке за шатким столиком и трудился над бородой пирата. Свет едва пробивался сквозь задернутый навес, сальные свечи чадили, так что Карл низко склонился над стеклышком. Он работал самой тонкой кистью, рисунки были очень мелкие, и следовало выверять каждый штрих. Карл вспоминал прославленного живописца из Нюрнберга, Альбрехта Дюрера. Уж он-то мог развернуться на холстах высотой в человеческий рост, тогда как ему, Вагнеру, приходилось выводить пиратские морды величиной с ноготь…
У его ног растянулась Сатана и рычала, стоило ему шевельнуться. Порой у Карла возникало ощущение, что собака стерегла не повозку, а его самого. Если б он попытался выбраться наружу, Сатана, вероятно, разорвала бы его на куски. Карл возненавидел собаку, хоть и понимал, что Фауст любил ее так, как не любил никого из людей. Сатана вновь обнажила зубы, и Карл вымученно улыбнулся.
– Старая дворняга, – произнес он, улыбаясь. – Ты, видно, невзлюбила меня, как и я тебя. Увы, хотим мы того или нет, нам придется как-то уживаться. Так что сделай одолжение, посторонись, или не получишь лакомства.
Он бросил собаке кусок колбасы, чтобы хоть ненадолго смягчить ее нрав. Затем устало потер глаза и потянулся. Снаружи доносился портовый шум – голоса моряков, звон корабельных колоколов, крики чаек, что залетали с моря и как будто насмехались над ним.
Карл рисовал внутри повозки, дабы не привлекать внимание любопытных зевак. Для этих целей он еще в Виттенберге заказал у плотника маленький столик. Бывало, что из-за постоянных расспросов юноша едва мог приступить к работе. Пирата, которого он теперь рисовал, звали Клаусом Штёртебекером. Это был некий головорез, казненный много лет назад, но про него до сих пор ходили жуткие истории. По одной легенде, когда его обезглавили, Штёртебекер прошел мимо одиннадцати своих матросов, пока палач не повалил его наземь.