Карл тяжко вздохнул и продолжил работу. Фауст арендовал в городе зал, и назавтра они собирались продемонстрировать горожанам призрак знаменитого пирата. Оставалось надеяться, что ему удастся к тому времени закончить треклятый рисунок. Полдня Карл потратил на то, чтобы из гадкого пойла и трав приготовить териак. Для этого он поднялся еще на заре и перед представлением набрал на Грасброке мяты, полыни и дикого фенхеля.
Нередко Карл сомневался в сделанном когда-то выборе. Конечно, доктор спас ему жизнь, и он был ему обязан. Кроме того, Фауст считался живой легендой, был известен по всей Германии и даже за ее пределами. Но вот уже почти год они провели бок о бок, и в душе Карла росла тревога. И те странные книги, что хранились в сундуке, лишь подпитывали его страх. Карл изучал их, когда оставался один, хоть и не вполне понимал их содержания. Фауст никогда не рассказывал, чем занимался раньше, до того как пустился в свои странствия. Но что-то подсказывало Карлу: его прошлое таило в себе что-то темное, на нем как будто лежало давнее проклятие. Неужели это та цена, которую ему пришлось заплатить за славу и богатство?
Аккуратными мазками Карл нарисовал пирату Штёртебекеру берет, лихо сдвинутый набок. Взгляд морского разбойника, исполненный злобы, был вместе с тем загадочен. Тот же взгляд был у Фауста, столь же легендарного, как и этот Штёртебекер.
Фауст называл себя шарлатаном, но Вагнер знал, что это не так. Доктор был самым образованным из всех, кого ему доводилось знать, – наделенный острейшим умом и открытый всему новому. Юноша превозносил этого человека, возможно, даже выше, чем готов был признать, – и в то же время многое его пугало: частые припадки гнева, высокомерие, едкие насмешки и крики по ночам…
Особенно крики.
Иногда они делили одну комнату на двоих. И если Карлу не спалось, он слышал, как доктор что-то бормочет во сне и стонет. Нередко Фауст вздыхал и всхлипывал, и всякий раз повторял одни и те же имена.
Маргарита, Мартин, Тонио, Жиль де Ре…
Последнее он произносил особенно часто.
Кроме того, доктор, очевидно, страдал манией преследования, и в последнее время все становилось только хуже. По дороге на север он постоянно озирался или разглядывал птиц, что кружили над ними в небе. Могло даже показаться, что Фауст видел в них шпионов. Впрочем, Карл вынужден был признать, что в эти дни ему и самому бывало не по себе. К примеру, этот черный силуэт с горящими глазами, который он видел из окна в Эрфурте. Потом еще дважды эта фигура привиделась ему у дороги среди деревьев. Карл ничего не говорил об этом доктору, поскольку опасался, что тот станет еще мнительнее.
В университете Вагнер не узнал бы и половины из того, чему обучал его Фауст. В Лейпциге он был всего лишь сыном тщеславного отца, которому никогда не мог угодить. Мать, которую он беззаветно любил, давно умерла. Теперь же, странствуя с доктором Фаустом, Карл возмужал и окреп. И все же он решил, что не останется с ним надолго. Казалось, с течением времени меланхолия, которой был подвержен доктор, охватывала и его. Он проведет с Фаустом эту зиму, но весной покинет его. С письмами или без них… Свой долг он оплатил сполна.
Что-то шевельнулось рядом с навесом, и Карл вскинул голову. Кисть дрогнула в руке, и вместо наводящего ужас меча в руке у пирата оказалась размазанная клякса. Карл выругался про себя. Опять придется начинать сначала! Сатана зарычала из-под скамейки и навострила уши.
– Кто там? – резко спросил Карл. – Доктор в городе, приходите утром.
– А завтра тоже будет представление? – раздался звонкий мужской голос. – Мне бы так хотелось еще раз посмотреть на доктора. И… и на вас.
– Меня?
Что-то в его голосе насторожило Карла. Он бросил Сатане кость, отложенную для похлебки, после чего поднялся и откинул навес. Перед повозкой стоял миловидный юноша лет шестнадцати или семнадцати. Карл видел его и раньше: он не пропустил ни единого представления. Они встретились взглядами, и между ними пробежала искра.
Они всегда узнавали друг друга по глазам.
Юноша застенчиво улыбнулся. У него было бледное лицо, жидкие черные волосы и длинные, как у девушки, ресницы. Судя по одежде, это был простой портовый трудяга, что явно не сочеталось с его изящной фигурой. Карл осторожно огляделся. В порту было затишье; шагах в двадцати от них несколько батраков грузили ящики в лодку, которая, по всей видимости, направлялась к Альстерхафену. Никто на них не смотрел. Карл колебался, но недолго. Доктор возвращался не раньше шести часов – времени у них достаточно.