Иоганн поглядывал на Валентина: тот изнывал от нетерпения, пока тюремщик отпирал очередную дверь. Он должен был понимать, сколь безысходно их положение. Из такой тюрьмы вытащить кого-то просто не представлялось возможным. Однако Валентин лишь устало улыбался ему, и глаза его сверкали маниакальным блеском.
Так они и продвигались, одна дверь за другой. По коридору через равные промежутки, примерно на уровне глаз, тянулись узкие зарешеченные оконца. Сквозь них внутрь проникал солнечный свет и шум с рыночной площади. Там, на свободе, занимался новый день, но в застенках царил извечный сумрак.
И вот они остановились перед дверцей почти в самом конце коридора. Над дверцей была начертана пентаграмма – по всей видимости, знак ведьм и колдунов. Тюремщик выбрал ключ из связки и отпер замок.
– У вас полчаса, – сказал он.
Дверца распахнулась, и Иоганн замер в изумлении.
Стены камеры были обиты досками. Дерево, источенное червями, покрывали пятна – то ли засохшей крови, то ли экскрементов. Всю обстановку составляли лежанка, узкая скамейка и ведро для оправления нужды, накрытое дощечкой, которая служила столом. Под потолком висела масляная лампа, и ее тусклый свет рассеивал тьму.
На скамейке, скрестив ноги, сидела девочка и играла в веревочку. На ней была грязная роба, босые ноги посинели от холода. Она пропускала веревочку между пальцами обеих рук и сплетала всевозможные узоры. Когда в камеру вошли двое мужчин, девочка подняла голову и посмотрела Иоганну прямо в глаза.
«Этого не может быть! – подумал он. – Господи! Что все это значит?..»
– Дядя Валентин! – радостно воскликнула девочка и вскочила со скамейки. – Наконец-то, я так соскучилась!
– Девочка моя, дай я обниму тебя!
Валентин отложил мешочек, шагнул к девочке и заключил в объятия. Гретхен при этом зажмурилась.
– Не уходи, – сказала она негромко. – Не оставляй меня больше.
В тусклом свете их тела сливались воедино. Некоторое время слышны были лишь отдаленные стоны из других камер.
Иоганн тем временем рассматривал лицо Гретхен. В камере царил полумрак, но сомнений быть не могло: веснушки, губы, с которых словно никогда не сходила улыбка, выступающие скулы, золотистые волосы… Только глаза были другие. Темные и загадочные, как бездонная пропасть.
Его глаза.
Иоганн стоял как парализованный. «Это невозможно, – думал он. – Я, должно быть, сплю».
Наконец Гретхен отстранилась от Валентина и взглянула на Иоганна.
– Кто это? – спросила она с любопытством.
– Мой старый друг, – с улыбкой ответил Валентин и смерил Фауста пытливым взглядом. – Когда-то нас связывала крепкая дружба, мы были схоластами в Гейдельберге.
– Кто такие схоласты? – спросила Гретхен.
– Это молодые люди, которые пьют вино и пиво сверх меры и считают себя бессмертными. – Валентин подмигнул ей и снова взглянул на Иоганна. – Ведь так? Бессмертными.
Фауст промолчал, не в силах отвести глаз от Греты. Она находилась в том самом возрасте, когда грань между девочкой и молодой девушкой едва ощутима. Гретхен отличалась высоким ростом и была бойко сложена, под робой уже обозначились маленькие грудки, но лицо еще хранило детские черты. Иоганн вспомнил летние деньки в Книтлингене, игры в стогах сена, беготню в лесу… Нет, это какое-то совпадение, иного объяснения он не находил. И все же сходство поражало воображение. Теперь Иоганн понял, о чем говорил Валентин, когда они выходили за ворота комтурии.
В ней есть что-то особенное… до боли знакомое…
Гретхен уже потеряла к Иоганну всякий интерес.
– А ты принес мне что-нибудь? – спросила она Валентина.
– Ну а ты как думаешь? – Тот подмигнул ей и протянул мешочек, зажатый в покалеченной руке, как в клещах. – Вот, посмотри сама.
Девочка стала рыться в мешочке. С радостным возгласом она достала кусок сыра, большой ломоть хлеба и несколько сушеных яблок. Тут же откусила от хлеба и запихнула следом кусочек сыра.
– Не набивай так рот, девочка моя, – предостерег Валентин. – Тебе станет плохо.
Они молча смотрели, как девочка наедалась. Гретхен страшно исхудала; лицо и руки, грязные и покусанные блохами, были покрыты ссадинами. Но серьезных увечий Иоганн не заметил. Очевидно, палач за нее пока не принимался. Было просто удивительно, в каком расположении духа пребывала Грета. Как это, должно быть, ужасно – сидеть здесь в полном одиночестве, когда по ночам доносятся крики заключенных и не с кем даже перекинуться словечком, кроме горбатого тюремщика да угрюмых стражников. Похоже, Гретхен была наделена той внутренней силой, которой мог похвастаться не каждый взрослый. Все еще не в силах пошевелиться, Иоганн стоял и разглядывал девочку на скамейке.