– Что будет с нами? – Арчибальд горько рассмеялся. – Еще хуже вам пришлось бы, если б я окончательно спился и не дожил бы до осени. Не забывай, что приглашение есть только у меня и лишь оно откроет нам двери в Фондако-деи-Тедески. Если умрет Петер, мы всего лишь лишимся скрипача, хоть и чертовски хорошего… – Он покачал головой. – Черт возьми, мне иногда кажется, что сам дьявол научил его играть! Я бы с радостью ему помог, но моих познаний в медицине явно недостаточно. Видно, я не там обучался.
– В каком же университете вы учились? – полюбопытствовал Иоганн.
– В старейшем и самом уважаемом в Германии. В Гейдельберге.
– В Гейдельберге? – У Иоганна чаще забилось сердце. – Это недалеко от города, где я вырос. Я всегда мечтал учиться там!
– Ну, это великолепный город, но, увы, располагает скорее к пьянству и разгулу, нежели к учению. – Арчибальд усмехнулся. – Мой отец, почтенный Карл Стовенбраннт, хотел, чтобы я получил там по меньшей мере степень бакалавра. Я был одаренным и любознательным и получил магистра. Затем начались путешествия по нашим торговым конторам в Бергене, Брюгге, Лондоне и, конечно же, в Италии. Здесь я познал la dolce vita и с тех пор был безнадежно потерян… – Он с любопытством взглянул на Иоганна. – Ну, а ты? Почему ты не учишься? Ты умен и начитан – и честолюбив, хоть и пытаешься всеми силами это скрыть. Я ведь уже говорил: из тебя вышел бы великий ученый.
– Мой отчим скорее подпалил бы собственный дом, чем отправил меня в университет, – мрачно ответил Иоганн. – Он считал меня бездельником.
Арчибальд рассмеялся.
– Я пока что не знаю, кто ты, Иоганн, но уж точно не бездельник… Что ж, я готов поучить тебя, пока мы в пути, а потом и в Венеции. По крайней мере, кое-чему из Artes liberals.
– Artes liberals? – Иоганн наморщил лоб: очевидно, ему предстояло еще многому научиться. – Что это такое?
– Семь свободных искусств, которые необходимо освоить, прежде чем приступать к высшим дисциплинам. Грамматика, риторика и диалектика составляют так называемый тривий, или низшие искусства. Далее следует квадрий – он включает в себя арифметику, геометрию, музыку и астрономию. – Арчибальд смерил его взглядом. – Полагаю, к последнему тебя уже приобщил твой прежний наставник. Эти искусства зародились очень давно, их изучали еще греки и римляне. Это основа любой науки.
– И вы… станете давать мне уроки?
Иоганн раскрыл рот в изумлении. Он только теперь осознал, как изголодался по новым знаниям. Так путник мечтает напиться после недельного перехода через пустыню. С такой силой Иоганн не жаждал даже обнаженного тела Саломе.
– Но как же я вам отплачу?
Арчибальд склонил голову набок.
– Ты расскажешь мне о себе, Иоганн. – Он вскинул руку. – Не сразу. Возможно, я что-то узнаю во время наших занятий… – Глотнул вина из кружки. – И, быть может, кое-что разузнаю о твоем наставнике.
Последующие дни были наполнены для Иоганна горечью и удовлетворением. Они ездили по городам Северной Италии и всюду давали представления. Арчибальд сдержал обещание и обучал его свободным искусствам. Иоганна перестали мучить приступы гнева, так, словно жажда знаний вытеснила злобу. Возможно, он впадал в ярость лишь потому, что его духу не хватало пищи. Когда они с Арчибальдом беседовали о грамматике, арифметике и диалектике, Иоганн исполнялся умиротворения. И в то же время он вынужден был с болью наблюдать, как угасает Петер – хотя скрипач мужественно продолжал играть и развлекал публику в паузы между номерами. Эмилио время от времени заговаривал с ним о болезни, но Нахтигаль всякий раз обрывал его на полуслове.
– Я буду играть, пока это угодно Господу или кому-то иному, – решительно заявлял он. – Каждому из нас отведено в этом мире какое-то время. Что толку скорбеть раньше срока?.. А теперь марш репетировать, бездельник. В прошлый раз ты уронил два шара!
В одной из генуэзских аптек Арчибальд раздобыл снотворного мака, и Петер добавлял его в вино. Это хоть немного унимало боль. Вечерами Нахтигаль с отрешенным видом сидел перед костром или разговаривал сам с собой, как в бреду.
– Все-таки он свое получит, – бормотал он. – Черт возьми, неужели оно того стоило? Если б я только мог повернуть время вспять, то выбрал бы ее. Ее, а не эту проклятую скрипку…
Никто не мог понять смысл этих слов. Но у Иоганна не было времени раздумывать над этим – Саломе не давала ему ни минуты покоя. Звездными ночами они любили друг друга так страстно, что юноша желал только одного: чтобы солнце никогда больше не всходило. С Саломе он, как в наркотическом бреду, забывал обо всем на свете. Маму, годы в Книтлингене, маленького Мартина, Тонио, черное зелье, Маргариту…