Гай поправил очки на носу и уверенно взял свои свитки.
— И помните, — напутствовал я их. — Вы представляете не меня. Вы представляете XV легион и волю Империи. Ведите себя достойно. Но если кто-то из них решит, что может безнаказанно тянуть время или диктовать свои условия, напомните им, что за вашей спиной стоит сила, которая может быть не только защищающей, но и карающей.
Они отдали честь и вышли, полные решимости выполнить приказ. Авл проводил их долгим взглядом.
— Ты доверяешь этим мальчишкам такое важное дело?
— Я доверяю тем, кто верит в то, что мы делаем, — ответил я. — Эти мальчишки — будущее легиона. Они не испорчены коррупцией и старыми привычками. Для них это не рутина, а миссия. И они справятся.
Следующие два дня прошли в напряжённом ожидании. Я занимался текущими делами, проводил тренировки, анализировал донесения разведки, но все мои мысли были там, в разбросанных по границе поселениях. Каждый час, что проходил без новостей, казался вечностью. Я прекрасно понимал, что провал этой дипломатической миссии сведёт на нет все мои военные приготовления. Без поддержки местного населения мы были бы слепы, глухи и обречены на поражение в партизанской войне, которую нам неминуемо навяжут.
На третий день гонцы начали возвращаться.
Первым прибыл Кай. Его одежда была покрыта пылью, но лицо сияло от гордости. Он молча выложил на стол четыре свитка. На каждом стояла жирная, неумелая подпись и оттиск личной печати старосты.
— Йорг и его люди готовы хоть завтра идти в бой, — доложил он. — Они уже начали чистить оружие и спорить, кто будет командиром ополчения. Остальные тоже подписали без лишних разговоров. Сказали, раз уж Волчий Яр с нами, то и им бояться нечего.
Отлично. Цепная реакция, основанная на авторитете самого отчаянного из них. Я это предвидел.
Следом вернулся Гай. Вид у него был измотанный, будто он два дня без сна вёл судебный процесс.
— Магистр Герман — змея, — выдохнул он, опускаясь на стул. — Он два часа читал каждую статью. Требовал снизить долю провизии для патрулей, просил освободить его караваны от досмотра, намекал на особую благодарность за нашу сговорчивость в вопросах… скажем так, не вполне законного перемещения товаров.
— И что ты ответил? — спросил я, с тревогой глядя на четыре свитка в его руке.
— Я сказал, что единственная особая благодарность, которую он получит — это право торговать под защитой легиона. А если его караваны будут возить контрабанду, их будут сжигать вместе с товаром и охраной. Он долго думал, а потом подписал. Сказал, что порядок ему всё-таки дороже анархии.
Я усмехнулся. Герман был бизнесменом до мозга костей. И он выбрал меньшее из зол.
Последним, уже к вечеру, вернулся Деций. Он выглядел уставшим, но спокойным.
— Староста Борин ворчал три часа, — начал он свой доклад. — Говорил, что Империя только требует, а ничего не даёт взамен. Что его дед тоже подписывал какие-то бумаги, а потом пришли сборщики налогов и забрали последнее.
— Но он подписал?
Деций протянул мне последние четыре свитка.
— Подписал. Я сказал ему, что не прошу его верить Империи. Я прошу его поверить мне. И показал ему свой легионный жетон. Сказал, что если мы нарушим договор, он может прийти и бросить этот жетон мне в лицо. Это, кажется, его убедило.
Я взял последний свиток. Двенадцать из двенадцати. Все ключевые поселения приграничья теперь были связаны с нами официальным договором. Это была огромная победа, возможно, более важная, чем любая выигранная битва. Мы создали буферную зону, сеть союзников, которая станет нашей первой линией обороны.
Но, глядя на стопку пергамента на своём столе, я не чувствовал эйфории. Лишь тяжесть ответственности. Теперь я отвечал не только за своих солдат. Я отвечал за тысячи жизней этих упрямых, недоверчивых, но отчаянно цепляющихся за свою землю людей. И цена моей ошибки теперь возросла многократно.
Форт Железных Ворот изменился. За последнюю неделю он превратился из чисто военного объекта в нечто среднее между осаждённой крепостью и перевалочным пунктом для отчаявшихся душ. Поток беженцев, сперва тонкий ручеёк, теперь превратился в мутную, полноводную реку. Они шли из глубин Пустошей, неся на себе лишь узелки со скарбом, детей и тот особый, въедливый запах страха, пота и дешёвой похлёбки.