Я распорядился разбить для них временный лагерь под защитой внешних стен. Это было рискованно — толпа гражданских под боком у военного гарнизона в преддверии войны создавала массу проблем. Но я видел в этих людях не обузу, а бесценный ресурс. Каждый из них был носителем информации. Каждый взгляд, каждое слово, каждый слух могли стать тем самым кусочком мозаики, которого не хватало для полной картины.
Годы службы в Шестом управлении имперской разведки научили меня одной простой истине: война выигрывается не только на поле боя, но и в тишине штабных палаток, где анализируется информация. И лучшим источником информации всегда были люди.
Я организовал систему, которая повергла бы в шок любого имперского бюрократа, но была до боли знакома мне. На входе в лагерь всех прибывших встречали не солдаты, а медики. Первым делом — осмотр, еда и горячий отвар. Голодный и больной человек — плохой рассказчик. Лишь после того, как люди приходили в себя, их приглашали в отдельную палатку для регистрации.
Эту регистрацию я поручил Гаю, бывшему писарю. Его педантичность и умение работать с документами здесь оказались как нельзя кстати. Я научил его основам опроса: не давить, не торопить, задавать открытые вопросы. Мы разработали простой опросный лист, но главным инструментом были три вопроса, которые я вбил в голову Гаю и его помощникам:
1. Что вы видели своими глазами? (Только факты, никаких домыслов).
2. Что вы слышали от других? (Слухи, разговоры, приказы).
3. Что показалось вам странным или необычным? (Детали, которые не укладываются в привычную картину).
Каждый вечер Гай приносил мне стопку пергаментов с результатами опросов. Я читал их до глубокой ночи, отсеивая панические выкрики от зёрен истины. И зёрна были.
Старый фермер из предгорий, морщинистый, как печёное яблоко, рассказывал не о битвах, а о дороге. Странная дорога, магистр. Прямая, как стрела, через холмы и овраги. Наши-то тропы всегда вьются, огибают камень, ищут, где легче. А эту будто по линейке прочертили. И строят её быстро, днём и ночью работают, как муравьи.
Прямая дорога. Логистика. Это означало, что Серый Командир готовится к переброске крупных сил и тяжёлого снаряжения. Он не собирался идти налегке.
Молодая женщина, бежавшая из захваченного городка, шептала, трясясь от ужаса, не о сражении, а о том, что было после. Они повесили старосту на главной площади. Не за то, что сопротивлялся. За то, что сомневался. Повесили и заставили всех смотреть. Сказали, что так будет с каждым, кто не присягнёт новому порядку.
Террор как инструмент управления. Это говорило о жёсткой дисциплине, но также и о том, что не все в рядах противника были добровольцами. Значит, были и слабые места. Были те, кто боялся и ненавидел новую власть.
Кузнец, сбежавший из плена, описывал не пытки, а оружие. Удивительное дело, магистр. Все мечи одинаковые. Не как у нас — кто во что горазд. А у них — словно из одной кузни вышли. И сталь хорошая, звонкая. Я в этом понимаю.
Централизованное производство. Это уже не ополчение, вооружённое чем попало. Это армия со стандартизированным вооружением.
Я сидел в своём кабинете, и на большой карте Пустошей появлялись всё новые и новые пометки: красные кружки — лагеря, синие линии — дороги, чёрные кресты — места казней. Картина вражеского тыла становилась всё более ясной и всё более зловещей.
Однажды вечером, когда я уже собирался закончить работу, в палатку буквально влетел Гай. Его очки съехали на кончик носа, а в руках он сжимал один-единственный лист пергамента.
— Магистр! — выдохнул он, не в силах отдышаться. — У нас… у нас особый случай!
— Спокойнее, Гай. Что случилось? Ещё одна армия на подходе?
— Нет! Лучше! То есть, хуже… В общем, он там!
— Кто он?
— Не просто беженец, магистр. Дезертир!
Я вскочил так резко, что опрокинул стул. Дезертир. Это был не просто источник информации. Это был ключ. Человек изнутри системы.
— Где он?
— В медицинской палатке. Истощён, напуган до смерти. Говорит, бежал три дня без еды и воды. Всё время повторяет одно: только не отдавайте им меня обратно.
— Никто его не отдаст, — я схватил свой плащ. — Пойдём. И распорядись принести еды и тёплой воды. Не пива. Воды.
Дезертир оказался совсем мальчишкой. Лет семнадцать, не больше. Худой, как скелет, обтянутый кожей, с огромными, полными животного ужаса глазами. Он сидел на лавке, жадно вцепившись в глиняную миску с кашей, и вздрагивал от каждого звука.
Я сел напротив, на безопасном расстоянии, чтобы не спугнуть его ещё больше.