Тракторист с Полтавщины. Две пули пережил, два госпиталя. Вернулся отрабатывать больничные. Не было времени. Я схватил тело Петренко за ремень, поволок — есть роскошь так сделать. Калюжный подхватил с другой стороны. Доволокли до второй линии, свалились в щель.
На второй линии мы закрепились. Она была выше, удобнее — немцам пришлось бы лезть к нам в гору, по почти открытому пространству. Они попытались, умылись кровью и откатились обратно на нашу бывшую первую линию. Ситуация стабилизировалась, и мы смогли похоронить наших на общем кладбище в ложбинке. В братскую могилу легли четверо — Петренко, Васильев, Лукин и Демидов. Горько. Всем горько — другие взводы тоже поредели.
Гонтаренко стоял над могилой и отводил взгляд.
— Шо ж ты, Тарас? — грустно спросил он. — Тебя ж пули не брали. Два раза цепляло — и оба мимо смерти. Везучий, говорю, был, — он сглотнул. — А штык — вон. Штык, значит, не отвело.
— Война, — буркнул Калюжный.
— Че теперь, — кивнул Владимир.
— Не повезло, — повторил не раз от меня слышанное Колька.
— Земля пухом, — подытожил я и бросил горсть земли и камней. — Отработал, Тарас. Отдыхай спокойно.
Подошел Калюжный с кисетом. Скрутили, закурили. За мужиков.
— Обидно за Тараса, — сказал он. — Не в бою толком, а в свалке. Штыком, как в гражданскую.
— В рукопашной все так. Не разбирает — тракторист ты или кто.
— Гонтаренко убивается.
— Отпустит, — я затянулся. — Сам же сказал верно: от пули везучий был, от штыка нет. Глупо, а правда.
— Глупо, — согласился Калюжный. — Вся война глупая. Только деваться некуда.
— Некуда.
Мы докурили, разошлись по своим делам, а под вечер над позициями пронеслась радостная весть — прибыло снабжение. Не ждали — сильно последнее время сбоит, но море пока под нашем контролем, и хорошо, что этим пользуются.
Помощники Бережного оставили нам пару ящиков, я расписался в тетрадке у старшины.
— А вот отдельно, по запросу твоему. Цени, — указал на плоский, относительно тонкий ящик.
— Неужели оно, Кузьма Лукич? — обрадовался и не поверил я.
— Оно самое, — ухмыльнулся старшина. — Тут вот распишись, Сидорин.
Не по уставу общаемся, зато по-человечески правильно. Я расписался.
— Смотри теперь, чтоб без дела не валялась — мы с Павлом Степановичем ее большой кровью добыли.
— Спасибо, Кузьма Лукич, — улыбнулся я. — И ротного потом при случае тоже поблагодарю.
Старшина ушел, а народ заметил поставку и начал стягиваться с оживленными лицами.
Первым делом — боеприпасы. Один новый диск к моему ППШ, парочка — к ППД, пачки патронов. На пару дней активных боев хватит. Немножко гранат — если на всех поделить, получится по одной на брата, но я поделю иначе, по эффективности.
— Живем! — заявил Гонтаренко, когда из ящика появилось три пачки трофейных патронов к ZB. — Я уж думал штык на пулемет вешать придется.
Разобрался со смесью в своей душе — по крайней мере внешне.
Дальше — еда.
— Плоды ленд-лиза, мужики! — показал я бойцам плоскую банку американской тушенки.
— От угнетенных пролетариев — свободным! — обрадовался Колька.
— Интересно, — заметил Владимир. — Политрук буквально на днях про ленд-лиз рассказывал, и вот уже тушенка приехала.
— Большая политика, особенно в войну, тишину любит, — заметил я. — О договоренностях народам рассказывают почти всегда уже тогда, когда договорились и первые караваны с грузом ушли. А наша-то попредставительнее будет, — показал мужикам банку нашу, высокую.
Помимо тушенки — ящик перловой каши в банках. Это — бонус и вприкуску, потому что центральное питание никто не отменял. Питание так себе, в мои времена кормили несоизмеримо сытнее, но и страна уже другая была.
Тут же распечатали перловку, зарядили котелки и сели у костерков разогревать. На обед сегодня давали пару сухарей, поэтому очень даже в тему.
— Хорошо пошла, — крякнул Владимир, выскребая котелок.
Мы были с ним согласны, а я смотрел на опломбированный «личный» ящик. Смотрел, не верил и предвкушал.
— Че там? — не удержался Калюжный.
— Там, Петро, большая радость и колоссальные возможности, — ухмыльнулся я. — Сейчас покушаем, и пойдем это все проверять.
Мы доели, я под взглядами бойцов вскрыл ящик и достал оттуда снайперскую «мосинку», с оптикой на кронштейне.
— Эх, — вздохнул Калюжный.
— Ниче, Петро, найдет и тебе прицел, — пообещал я.
Винтовку я ждал как праздника. Запрос через Кравченко подал еще перед курсами. Потом не постеснялся отправить еще парочку. Ротный присоединял к ним свои ходатайства: мол, боец отличный стрелок, разведчик, оптика в деле нужна. Бюрократия вертела бумагу месяца два — оптических винтовок мало, на вес золота, абы кому не дают. Но Кравченко дожал. И вот — дошло. Радостно.