Немного пройдясь катакомбами, я добрался до «кабинета» Бережного — большой рукотворной пещеры, набитой ящиками, мешками и хб. Освещается керосинкой на потолке и окопной свечкой из консервы на столе Бережного.
Козырнув, я грубо нарушил устав:
— Разрешите обратиться, товарищ старшина?
Ради взвода я готов почти на все!
Иронично хмыкнув, Бережной откинулся на стуле:
— Обращайся, но Ниче не дам.
— Мыло нужно, Кузьма Лукич, — вздохнул я и без спроса сел напротив старшины. — Три недели без нормальной помывки — гимнастерку хоть ставь.
Старшина почесал подбородок.
— Все так моются и ниче.
— Плохо со снабжением — знаю. Но товарищ старшина, взвод-то образцовый — не потому, что другие хуже, а потому что другой на самое опасное направление не поставили бы.
— Как только снабжение наладится — выдам сразу ящик, — отмахнулся Бережной.
— Так то когда будет? — фыркнул старшина. — Нету у меня мыла.
— Не может такого на свете быть, чтобы чего-то у нашего старшины не оказалось, — нагло улыбнулся я.
— Кусок дам.
— На всех же, товарищ старшина. И одежду хоть немного постирать.
— Одежда после помывки выдается чистая, — напомнил Бережной. — Че стирать-то собрался?
— Да у Гонтаренко портянки фамильные, Кузьма Лукич, — «признался» я. — В них с самого августа ходит, вонища на весь фронт.
Старшина рассмеялся и посоветовал:
— Отрабатывай команду «газы»!
— Отработаем, товарищ старшина. Но сейчас бы хотя бы два куска.
— Ой, контуженный, — вздохнул Бережной и выдал два куска.
— Спасибо, товарищ старшина. Не забуду.
— Иди уже.
Мы спустились в штольню, разделись в каменном предбаннике, и я первый раз за месяц увидел своих бойцов без формы — белых, тощих, в шрамах и ссадинах.
— Вах, братцы! — орал Реваз, плеская на себя кипяток. — Вот это я понимаю — жизнь! У нас в Кахетии бани не такие, но пар — святое дело! Дед мой говорил: грязный человек — полчеловека!
— Мыло режь, не лей зря, — бурчал Гонтаренко, кромсая ножом брусок на ломтики. — Бережной по граммам выдал, ирод.
— Не Бережной, а Жмотный, — поддакнул Калюжный.
Пацан оттирал с себя месячный слой грязи, фыркая от удовольствия. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Владимир кряхтел на полке, поддавал пару.
Я сидел, отмокал, и впервые за долгое время ни о чём не думал — ни о штурмах, ни о неизбежности падения Севастополя и столь же неизбежной победе в войне, ни о винтовке, ни о том, что с каждым днем снабжение мельчает, и в какой-то момент попытка по катакомбам добраться до какого-нибудь немецкого склада жратвы покажется не авантюрой, а единственным рабочим решением. Просто сидел в горячем паре, жаром выгоняя из костей скопившийся там за недели холод.
— Командир, — сказал Колька, плюхаясь рядом. — А хорошо-то как.
— Хорошо, Колька.
— Я думал, на войне совсем не бывает хорошо. А вон — баня, и хорошо.
— Бывает, Колька. Война войной, а человеку и помыться надо, и поесть, и поспать. Без этого никакая война не выдержится. Запомни: умеешь воевать — умей и отдыхать. Кто всё время на взводе — тот быстро ломается.
— Запомню, командир.
Одев после бани чистое, я зажмурился от удовольствия — заново родился! Бойцы повеселели, задвигались живее. Мы сидели возле входа в штольню, курящие курили, остальные — радовались прохладе на разгоряченной коже.
— Давайте к нам, товарищ политрук! — помахал рукой Реваз направляющемуся к бане Мальцеву.
— О, третий взвод, — улыбнулся тот.
Подошел, пожал руки мне и командирам отделений, покивал бойцам и взялся за дело:
— Ну что, красноармейцы, заметили, что враг затих?
— Та это их Васько в щели снайперкой загнал, — пошутил Петро.
Посмеялись.
— Так че там с затишьем, Семен Игнатьевич? — спросил я.
— А то, — начал политрук, опускаясь на ящик. — Что выдохлись фашисты. Сегодня утром сводку получили — двадцать шестого декабря, на той стороне Крыма, наши провели успешную десантную операцию под Керчью и Феодосией. Манштейну пришлось перебросить резервы. Говорил же, товарищи, — политрук широко улыбнулся. — Не мы одни победу куем — вся наша огромная страна, в едином порыве…
Когда начинаются лозунги, мои мозги автоматически их фильтруют. Не мешаю — мне-то не нужны, но другим — очень даже: вон, глаза у бойцов натурально загораются. Дождавшись, пока лозунги иссякнут, Дёмин спросил: