— Так это нам, выходит, керченские помогли?
— Выходит, так. — Мальцев кивнул. — Вот вам, товарищи, война как она есть. Мы тут держимся — и тем самым притягиваем на себя немца, не даём ему собрать кулак. А наши под Керчью бьют — и оттягивают немца от нас. Всё связано. Нет на войне отдельного твоего окопа — есть один большой фронт, от Чёрного моря до Белого. И каждый на своём месте делает общее дело.
— Семён Игнатьевич, — спросил Реваз. — А скоро погоним их совсем? С Крыма-то?
Мальцев помолчал. Он не любил врать — я это знал.
— Не скоро, Реваз, — сказал он. — Не буду обманывать. Враг силён, и в Крыму он крепко сидит. Будет ещё тяжело — и тут, и под Керчью. Но погоним. Не в этом месяце, не в этом, может, году — но погоним. Потому что правда за нами, а на правде далеко едут. Главное — выстоять. Кто выстоит — тот и победит.
— Это да, — согласился Владимир. — Кто кого пересидит.
— Не пересидит — перестоит, — поправил Мальцев. — Сидеть мы не сидим. Мы стоим. На своём.
Мальцев ушёл, а мы ещё посидели у входа в штольню. Реваз запел. Красиво, тягуче, что-то свое, грузинское. Слов никто не понимал, но на настроение легло прекрасно, словно подведя черту под первым днем нормального отдыха.
Песня Реваза дотянулась до конца, повисла в холодном воздухе и растаяла. Кто-то попросил ещё. Реваз отмахнулся — мол, хорошего понемножку — но видно было, доволен.
— Спать, товарищи, — сказал я наконец. — Отдых отдыхом, а подъём по распорядку. Завтра матчасть в порядок, потом — обратно на позиции.
Бойцы потянулись в штольню, где было устроено что-то вроде казармы — нары в каменных нишах, тепло, сухо. Впервые за месяц — спать не в щели на ветру, а под крышей, пусть и каменной.
Я задержался у входа. Над Севастополем стояла ночь — тихая, впервые за долгое время без обстрелов. Где-то внизу било о камни море. Где-то на рейде стояли потрепанные корабли. Город спал — измученный, осаждённый, но живой.
В этот раз — выстояли.
Отдых отдыхом, а жратва заканчивалась. Пайки в очередной раз урезали, мы продолжали худеть, бойцы ходили мрачные, и командирам — мне в том числе — время от времени приходилось вмешиваться и давить в зародыше конфликты. До вываривания поясов и других кожаных изделий пока не дошло — как мы все научились шутить, это — НЗ на самый черный день.
По суше нас отрезали давно. По морю просочиться можно, но риск чудовищный — авиация и подлодки фашистские не дремлют. Словно этого мало, море еще и штормило. Медленно, верно и очень даже ощутимо глубина жопы вокруг нас увеличивалась.
— Это шо, на день? — возмущался Гонтаренко трети котелка жидкой каши без жира и обновленной хлебной пайке. — Это ж на один присест не хватит!
— А ты вон до немцев сходи, — посоветовал Владимир. — Мож поделятся сосисками.
— Сами жрут, а нам — не дают, суки! — заявил Колька.
— Сторожат, гады, — согласился Калюжный. — Помнишь, как нас на море кормили? — спросил Гонтаренко.
— От пуза кормили, мне форму менять пришлось — разжирел, — вспомнил тот. — А теперь — во! — задрал гимнастерку, показав впавший живот. — Усе соки потерял!
Посмеялись, хотя смеяться было нечему.
Еда — ладно, как-нибудь продержаться можно, а вот проблема с патронами гораздо серьезнее. Бережной выдавал боепитание чуть не поштучно, под расписку, и каждый запрос сверх нормы превращался в торг и отписки. И не поторгуешься ведь — достану старшину, он психанет, выдаст мне сверх положенного, а потом где-нибудь фланг обрушится — туда-то патронов не хватило.
Все чаще мыслями пробираясь через катакомбы до немецких складов, я даже не сразу понял, о чем мне говорит Колька:
— Командир, Новый год скоро.
— Че? — похлопал я на него глазами.
— Новый год, — удивленно повторил он. — Тридцать первое послезавтра.
А ведь и правда!
— Точно. Сорок второй на носу.
Страшный, чудовищный, но — переломный.
— А отметим? — Колька смотрел с надеждой, как пацан, каким он, в общем, и был. — У нас дома всегда отмечали. Ёлка, мамка пироги пекла…
Я посмотрел на него. Семнадцать лет пацану. Война, осада — все это сейчас для него совсем не важно.
— Отметим, конечно, — пообещал я. — Война войной, а Новый год — это святое.
Готовиться начали всем взводом, и я был удивлен энтузиазму голодных, усталых, привыкших к смертям людей.
Ёлку добыл Реваз. Где он её взял на голой крымской скале — та еще тайна, а он на вопросы только отшучивался. Ладно, не прям ёлка — сосенка, но хвоя же! С ветками! Воткнули в ящик с камнями — стоит.
— Наряжать! — командовал Реваз, будто не сосёнку ставил, а виноградник закладывал. — У кого что есть красивое — давай сюда!