Минут за сорок мы вынесли из подвала почти все, что нашли. Гора почти перекрыла штольню, оставив узкий проход. Велев своим утаскивать добро подальше в ожидании тягловой силы, я вернулся в подвал. Больше мы сюда вернуться не сможем — ответственному фашисту прилетит от начальства, и подвал либо совсем замуруют, либо поставят в нем засаду. В любом случае акция разовая, и я не удивлюсь, если в дальнейшем немцы на всей линии местного фронта начнут складировать добро там, куда нет прохода из катакомб. Ну а раз так, я волен оставить фашистам подарок.
Даже два получилось. Первая растяжка на основе немецкой же гранаты — на двери нормального входа в подвал. Вторая — с внешней стороны выхода в катакомбы. Интересно было бы посмотреть, проверят ли немцы после срабатывания первой растяжки. Я бы проверил, но они — не я.
С подкреплением мы встретились в пещерке, куда успели оттащить добро. Мы с группой задолбались в край, пропотели, испачкались, но настроение и осознание скорого пира с лихвой это компенсировали.
— Охереть, — оценил улов Демин.
— Быстрее тащим! — поторопил народ я.
Потребовалось четыре ходки от пещеры до катакомб под нашими позициям. Когда мы уносили остатки, Зотов пыхтел под своими двумя мешками, как паровоз, а я шипел на него, чтобы пыхтел потише. Колька тащил мешок чуть не больше себя, но не жаловался. Хасанов и Гурьев несли, да ещё и страховали — один впереди, один сзади.
Дорога обратно с грузом заняла вдвое дольше. Я взмок, плечо резало лямкой. Но настроение было — отличное. Роту накормим на неделю, не меньше. А кому-то эта неделя — жизнь. Мы почти дошли до нашего выхода, когда сзади, далеко, под землёй прокатился глухой удар. Потом, через паузу, ещё один.
Эх, импульсивность.
К нашим вышли под утро, к той же щели, тем же паролем. Пост обалдел, увидев нас с мешками.
— Откуда столько⁈
— От верблюда, — ответил я очевидным. — Помогай лучше.
Добычу сдали старшине. Записывая в новую тетрадку улов, Бережной выглядел именинником и сразу вызвал поваров, велев готовить большой пир.
— Ну ты дал, Сидорин, — признавался Кузьма Лукич в большой и светлой старшинской любви ко мне. — Контуженный, блин.
— А че нам, коммунистам — пошли да обобществили, — скромно шаркнул я сапогом.
— Это ж… — Бережной перебирал консервы, мешки, не веря. — Это ж роте на пару недель, и это если полными котелками! Контуженный, ты ж нас всех спас, считай.
— Не я. Группа. И немцы — они ж, по сути, поделились. Не добровольно, правда.
Бережной хохотнул.
— Поделились. Ну спасибо им. И тебе спасибо, Сидорин. По-человечески.
— Да че там, Кузьма Лукич, — отмахнулся я. — Для себя же, считай, делал. Кстати… — я достал из кармана плитку шоколада. — Это вам, из уважения.
— Хо-хо! — оценил Бережной, взял подарок. — Дочке отправлю при случае.
Полевые кухни ожили, а следом ожили бойцы. Горячая каша с тушёнкой, галеты, концентраты — после недели на едва сдобренной крупой воде это был праздник. Ели, отъедались, повеселели, задвигались живее. Серая голодная вялость уходила с лиц.
— Командир, — сказал Гонтаренко, уплетая за обе щёки. — Ты б почаще к немцам в гости ходил. С таким приварком.
— Один раз сходил — и хватит, — ответил я. — Теперь они тот ход завалят, и больше так не выйдет. Это удача была, Гонтаренко. Один раз. Второй раз так гладко не бывает.
— А жаль.
— Ужасно жаль, — вздохнул я.
Глава 7
Ночью пришел корабль. Маленький, юркий катер. Почти чудом просочился между минами, батареями и под авиацией. Привёз патроны, гранаты, снаряды, немного медикаментов, чуть-чуть муки и — тяжёлый мешок писем. Последнее порадовало бойцов больше, чем все остальное вместе взятое.
В штольне перед пещерой Алиб… Бережного столпился народ — все, кто сейчас не на позиции. Немцы затихли, но с боевого дежурства народ снимать нельзя — надо быть идиотом, чтобы показывать врагу пустую линию обороны.
На столе у Старшины аккуратными стопками лежали письма. Можно было бы тупо выдать командирам для дальнейшей раздачи, но Бережной устроил событие, замаскировав его под процедуру — вызывал по одному для вручения.
— Гонтаренко.
— Я! — пулемётчик протолкался, цапнул конверт.
— Целых два тебе, — добавил второй старшина.
— У тебя че, две жены? — подколол Владимир.
— Дурной, чи шо? — хохотнул Гонтаренко. — От мамки и от сестры! Ты там своим скажи, шоб про хозяйство не писали, а самих кур заставили тебе отчеты писать!
Штольня грохнула. Я стоял у входа, прислонившись к камню, и смотрел на чужую радость. Чужую, но ценную и для меня. Как для командира в основном: у нас тут что-то вроде короткой белой полосы, сотканной из пассивности немцев, их жратвы и писем от родных. Короткая, но очень важная полоса.