Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.
— Пулемет, длинными! — скомандовал я, глядя в бинокль.
Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.
— Реваз! Слева обходят, по лощине! — крикнул Калюжный, заметив движение.
— Вижу, дорогой! — и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. — Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!
Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.
Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.
— Прекратить огонь! — скомандовал я. — Доложить о потерях!
По цепочке пошли доклады. Первое отделение — все целы. Второе — один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье — целы.
Легкий накат, и мы легко отделались.
— Калюжный.
— Я.
— Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.
— Сделаю, командир.
К полудню стало тихо — немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.
Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка — дров мало, приходится жечь по щепочке. Владимир чистил винтовку. Колька сидел рядом, тянул к огню озябшие руки. Хасанов точил нож, и это вселяло уверенность во всех нас — раз точит, значит все хорошо. Гонтаренко возился с пулемётом.
— Командир, — кивнул Владимир.
— Как люди?
— Целы. Мёрзнут. Дров бы.
— Дров бы, — согласился я, ничего не обещая.
Все три отделения мерзнут, и как бы не хотелось попытаться пробить одному особое положение, делать так нельзя.
— Колька, как ты?
— Нормально, командир, — буркнул Колька.
Дуется. Хер с ним.
— Хорошо отработали, бойцы, — выдал я им похвалу на всех.
Не согреет, но приятно.
— Фрицы, иху мать, — сплюнул Гонтаренко. — Румыны-то похлипче были.
— Были, — согласился я. — Нам выпала редкая историческая удача — сразиться с элитой вермахта, одиннадцатой немецкой армией. Элита вермахта, одно из лучших подразделений нашего врага. Севастополь — главный ключ к Крыму, а тот, в свою очередь, ключ к Черному морю. Цель фашистов — бакинская нефть. Чем дольше мы стоим, тем больше времени выигрываем Родине на сбор сил перед неизбежным контрударом в сердце врага. Командует нашими фашистами немец с подозрительной фамилией Манштейн.
Отделение грохнуло, я продолжил:
— Его называют гением оперативного воинского искусства. Цените, бойцы.
— Да вертел я этого Манштейна, — фыркнул Владимир. — То же мне «гений» — вон, уже с пару сотен только за утро положили.
— И еще положим! — пообещал я. — Это — война на истощение, мужики. Суть — проста: чем больше фашистов убиваем, тем быстрее они кончатся. По-настоящему сильным воином можно стать только в бою с сильным врагом. Нам повезло — никого сильнее у Гитлера для нас сейчас нет, поэтому стараемся на совесть и растем над собой, мужики.
У второго отделения было шумно. Реваз умудрился даже тут, в каменной щели, под немецким обстрелом, организовать что-то вроде стола — положил на плоский камень хлеб, кусок сала, открыл банку тушёнки. Бойцы его сидели вокруг, жевали и слушали — Реваз что-то рассказывал, размахивая руками.
— … и вот, дорогой, мой дед, он говорит: «Реваз, вино — это не питьё. Вино — это душа земли. Кто пьёт вино как воду, тот свинья, а кто понимает — тот человек!». А эти, — Реваз кивнул куда-то в сторону немцев. — Эти шнапс свой глушат как воду. Значит, кто они?
— Свиньи! — ответил боец слева.
— Свиньи! — кивнул Реваз. — А свиней мы режем!
Бойцы засмеялись.
— Командир! — Реваз увидел меня, расплылся. — Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб — черствый, зато от всего грузинского сердца!
— Спасибо, — улыбнулся я. — В другой раз. Доклад.
Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.
— Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов — на два-три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.
— Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, — я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.