Заржали снова. Скалящийся на нас сверху вниз Цуркан вдруг дернулся, левая часть его головы лопнула, и прежде, чем пулю успел догнать звук, я уже падал на дно щели с криком:
— Ложись!!!
День сразу перекрасился из спокойного в нервный. Ротный велел бойцам сидеть по щелям и не высовываться. Дальше попытался отправить связного с рапортом комбату. С первого раза не вышло — снайпер отработал по связисту.
Профессионала Манштейн по наши головы отправил. Опознавательные признаки лейтенанта на моей форме как-то сразу начали неприятно жечь, и я совсем не стыдился мыслей о том, что было бы неплохо переодеться в гимнастерку рядового красноармейца. Просто сидеть и терпеть такое — нельзя, поэтому Кравченко призвал меня, Журавлева и Прохорова — «пластунский» цвет роты — и поставил задачу:
— Сами видите, что урод творит.
— По командованию и связи работает, — кивнул я. — Обученный.
— Предложения? — спросил ротный.
— Да че предлагать, — пожал плечами Журавлев. — Работать будем.
— Приступайте, — велел ротный.
Мы вышли в штольню, я пожал руку Журавлеву — не успели поздороваться. Дальше пожал Прохорову. То же, крепкое рукопожатие — утраченная фаланга мизинца Антону не помеха.
— Че, не отрос? — кивнул я на его палец.
— Не, — ухмыльнулся он. — Тут зато прибавилось! — встряхнул пах.
Поржали.
— Серова нет, а группа — осталась, — заметил Прохоров.
— Сами себе Серовы, — отмахнулся я. — Кусты здесь погрубее полыни, но полежим и в них.
— Лежать — это мы любим, — хохотнул Прохоров.
Два дня мы наблюдали. Не стреляли — смотрели, думали, запоминали. Разбили нейтралку на сектора, залегли по разным точкам — так, чтобы накрыть весь подозрительный участок перекрёстно. Если немец где-то там, втроём мы его вычислим скорее: один не увидит — увидит другой, засечём по-разному, сведём.
Нейтралка перед нами после боев изрыта воронками, усыпана камнями — это и до боев было, камню в полста тонн миномет пофигу — а с приходом весны густо поросла «зеленкой». Неровная, с балками, щелями и изгибами. Настоящее раздолье для подготовленного человека — куда хошь ложись да работай.
К исходу второго дня мы свели наблюдения и сошлись: он работает с выдвинутой лёжки. Предположительно — в зарослях бурьяна у вон той балки. Точнее не выходило. Чтобы вытащить точнее, надо заставить его выстрелить. В этом и подлость снайперского ремесла: можешь лежать невидимкой хоть сутки, но в момент выстрела ты на секунду проявляешься.
— Без наживки никак, мужики, — вздохнул я, когда мы собрались на «планерку». — Придется рисковать. Предлагаю тянуть спички.
Разведчики согласились. Короткую вытянул Прохоров.
— Ух, че-то срать захотелось, — ухмыльнулся он.
Поржали и спланировали операцию: переодетый в лейтенантскую форму Прохоров работает приманкой. Не сам собой, а изготовленной из тряпок, соломы и папок «куклой». Мы с Журавлевым лежим и пытаемся локализовать снайпера.
Отоспавшись ночью, утром, затемно, мы заняли позиции. Рассвет для фашиста самое рабочее время в наших краях — солнце встает за его спиной. Я лежал, смотрел в свой сектор и ждал. Ждал и думал о том, что будет, если снайпер не клюнет на наживку, а будет дожидаться нормальную цель. К вечеру солнце начнет светить немцу в лицо, и тогда, может быть, появится блик.
В условленное время Прохоров пошевелил приманкой. Выстрел. Я засёк — кладка, левый край, как и думали. Поймал направление, выдохнул — всё, нашли, дальше уже дело техники. И тут пришел второй выстрел — интервал аккурат передернуть затвор и немного довести прицел. На долю секунды зажмурившись, я старался не думать о том, что вслед за приманкой снайпер отработал по «рыбаку».
— Антон! — донесся до меня крик Журавлева.
Профессионал херов! Фашист, сука! Разгадал схемку и показательно наказал нас за нее.
Я полз туда, к прохоровской точке, по-пластунски, вжимаясь. Дополз. Прохоров лежал на спине, раскинув руки. По короткому мизинцу полз жук. Шея Прохорова была пробита, глаза смотрели в синее небо.
Я лежал рядом с мёртвым Антоном, и глубоко дышал, отгоняя злость. Снайпер найден, и локация его оплачена жизнью Прохорова. Не утешает, но война вообще штука не больно-то утешающая.
— Тимох, засек? — спросил я в сторону Журавлевской точки.
— Засёк, — так же тихо пришло оттуда. — Кладка. Я его сейчас достану, гада.
— Только акк… — начал было я, но меня перебил выстрел.
Почти сразу пришел звук второго.
— А-а-а!.. — закричал от боли Журавлев. — Ах ты сука! Да я… — продолжил материть и угрожать фашисту.
Раз так громко и много матерится, значит живой.