К своим я вернулся ночью. Перебравшись через бруствер, упал на дно щели и осушил протянутую мне часовым-Дёминым флягу. Допив, вернул и спросил:
— Спасибо. Че с Журавлевым?
— Перевязали, — ответил Дёмин. — Сидит, ждет отправку в госпиталь.
— Хорошо, — оценил я. — Ща полежу и схожу.
— Полежи, командир, — одобрил тот, принявшись набивать трубку. — Судя по трофеям, снайперу кирдык?
— Кирдык, но хер знает, че умеет второй номер, — ответил я. — Сбежал. Мож сам теперь в снайперы переквалифицируется. Лучше не высовываться.
— Лучше, — признал Демин. — Жаль Цуркана. Хороший мужик был.
— Душевный, — вздохнул я. — Земля пухом.
— Царствие небесное, — перекрестился Демин.
Первым делом я направился в санитарную пещеру.
— Ну че? — спросил меня лежащий на койке у левой стены Журавлев.
На кровати чуть дальше — боец с ампутированной ногой из второго взвода. Зубкова с санитаром у противоположной стены перевязывает кого-то бессознательного.
— Доел, — улыбнулся я Журавлеву и протянул ему зольдбух снайпера.
— Ну-ка, ну-ка, — оживился он и пересел ближе к керосинке. — Курт. Фамилия длинная, хер прочитаешь.
Из книжки на пол выпала маленькая фотокарточка. Я наклонился, поднял. На ней — лыбящийся Курт в светлом пиджаке. Рядом — женщина-брюнетка, между ними — мальчик лет тринадцати. На груди — значок Гитлерюгенда. Имеет шансы попасть в ряды берлинского ополчения и стоять с фаустпатроном где-то в подворотне.
— Сашка, только с другой стороны, — показал я фотку Журавлеву.
— Неправильно, командир, — покачал головой Тимофей. — Сашка-то хороший, а этот — мелкий фашист.
Я не хотел спорить и вообще думать о сложных материях. Попрощавшись с Журавлевым, я пожелал ему побыстрее выздороветь и вернуться, угостил половинкой галеты и пошел докладывать ротному.
Кравченко был доволен и пообещал написать Прохорову «героическую» похоронку и запросом посмертной награды. Заслужил как ни крути. Что-то и нам с Журавлевым ротный обещал, но я из-за усталости не слушал. Попрощавшись, пошел к своим и нашел Калюжного.
— Пляши, Петь! — протянул ему тряпицу с оптикой.
— Та ты шо! — расплылся Калюжный, развернул. — От это да-а-а! — залюбовался бликами керосинки на прицеле.
— Цейсовский, как и хотели, — добавил я. — Теперь надо Кулибина искать, чтобы на «Токарев» твой приколхозил.
— Найдем! — пообещал Петро.
Я отдал ему сосиски с галетами, велел распределить на весь взвод и, жуя на ходу свою долю, пошел отсыпаться.
Глава 10
Я знал, что в начале лета немцы примутся за нас всерьез. Последние дни мая меня немного потряхивало, и я канализировал это в углубление щелей и долгие разговоры с ротным о том, что будет, когда по нам начнет отрабатывать реально крупный калибр. А что тут сделаешь? Разве что ценную матчасть в катакомбы отнести, но и это не панацея — когда прилетает серьезно, даже камень не выдерживает.
Началось на рассвете. Обычный обстрел можно переждать, он накатывает и спадает, в нем есть ритм и передышки. Этот не спадал. Он навис над нашими позициями сплошной стеной и не уходил — час, два, шесть. Земля не успевала осесть от одного разрыва, как её подбрасывал следующий. Воздух стал плотным, его можно было жевать — пыль, гарь, толовая вонь. Небо потемнело среди бела дня. Где-то там, за хребтом, работали их тяжёлые батареи, те самые, о которых я знал из книг другой жизни, — чудовищные осадные орудия, бившие снарядами размером с легковой автомобиль. Вжимаясь в камень, я не мог увидеть снарядов, но каждый из них чувствовал всем организмом.
Мы сидели в щелях и укрытиях и ничего не могли сделать. В этом был весь ужас — не в грохоте, не в смерти, а в полной невозможности ответить. На пехоту я могу навести винтовку. На самолёт — хоть погрозить кулаком. А на снаряд, который летит в тебя с десяти километров от пушки, которую ты в глаза не видел, ответить нечем. Только вжаться в землю и считать.
Я и считал — привычка, единственное полезное дело под обстрелом. Засекал, куда переносят огонь, где ложится гуще, где есть зазор. Понимал: главное у них — севернее, на Бельбек, туда лупят страшнее всего, там и будет главный удар, когда пойдёт пехота. Наш участок — не главный. Нам, можно сказать, повезло. Если слово «повезло» вообще применимо к тому, чтобы сидеть в трясущейся щели четвёртые сутки.
Людям было тяжело. Первые сутки бодрились, думали, что вот-вот обстрелы закончатся, и можно будет уже нормально всыпать немцам. На второй день к хроническому голоду добавился недосып и накопившийся страх — народ молчал, сжимал зубы, но держался. Команды уже почти не кричали — всё равно бесполезно. Подползёшь, ткнёшь в плечо, покажешь рукой: туда, сюда, патроны, вода, раненый. Люди понимали по губам, по глазам, по одному движению подбородка.