Я смотрел на это место полсекунды — больше не позволяли прущие на нас враги — и поймал себя на том, что в голове страшно и пусто щелкнуло: замолчал. Гонтаренко замолчал. Я привык к его непрекращающемуся трёпу, по которому, как по пульсу, измерял общий уровень морали личного состава: пока Гонтаренко шутит — держимся.
Колька что-то кричал, я кричал в ответ — «хвата винтовку и работай» — и решил не выяснять, кого мне будет не хватать больше: пулеметчика или его инструмента.
— Хасанов! — заорал я. — Держи лощину чем есть! Пулемёта нет!
— Понял! — откликнулся Хасанов, и третье отделение переключилось на винтовки и гранаты, латая дыру, которую оставил молчащий теперь ZB.
Лощину держали уже не свинцовым ливнем, а прицельным огнём поодиночке, с пугающей скоростью сжигая оставшиеся патроны. Немцы это почувствовали и усилили давление прямо по центру — там, где раньше не давала стена железа.
К полудню стало ясно, что одним огнём не удержим. Их было слишком много, наших слишком мало, а патронов ещё меньше. Цепь дошла до броска, и над нейтралкой поднялось то, чего я ждал и не любил больше всего:
— Nahkampf!!!
Немцы выпрямились, ускорились, пошли в штыки. Мы поднялись навстречу, потому что остановить их пулями было невозможо.
— Гранаты!!! — скомандовал я. — До конца! Россыпью! Все! И в штыки!
Полетели последние гранаты. Меньше десятка на всю роту — слёзы. Вдоль бруствера грохнуло, выкосило и отбросило передних, и мы с фашистами сошлись.
Перед сшибкой я успел сжечь остатки диска ППШ, врезал запрыгнувшему в щель немцу прикладом, встретил другого ножом Гарика и подхватил «Мосинку» со штыком — ей удобнее.
Первый налетел сверху, с бруствера, я принял его на штык снизу, в подреберье, провернул и сбросил с лезвия пинком — выдёргивать некогда, штык вязнет. Развернулся на хруст за спиной. Второй замахивался прикладом, широко, как дровосек. Дал ему довести замах вхолостую — шагнул внутрь, под руку, и достал гарькиным ножом под челюсть. Тёплое плеснуло на запястье. Перешагнул, не глядя.
Дальше время порвалось на куски. Приклад в чьё-то лицо — кость подалась мягко. Уход с линии, кто-то промахнулся штыком и провалился вперёд — подсёк его ногой, добил каблуком в шею. Кто-то повис на спине — я спиной же впечатал его в стенку окопа, раз, другой, пока не разжал руки. Подобрал чужой карабин, ударил прикладом наотмашь. В ушах — свой собственный хрип и мат на двух языках вперемешку, и больше ничего, ни команд, ни выстрелов прицельных, только полуметровая дистанция, на которой живёшь, пока двигаешься быстрее соседа. Я двигался быстрее.
Где-то слева, в первом отделении, дрался Дёмин.
Я увидел его на долю секунды когда добивал подвернувшего ногу и пытающегося спрятаться на дне щели немца. Дёмин был спокоен, как всегда — бил методично, без суеты, так, как привык делать всё еще когда только начинал работать на своем заводе. Рядом с ним держался Гурьев, сибиряк, здоровенный, охотничьи спокойный даже в этой каше. Мужики работали спина к спине, и вокруг них успело образоваться кольцо из убитых врагов.
Сбоку, из слепой зоны Демина, вышел фашист и всадил сержанту штык под ребра. Я был далеко, был очень-очень занят парой врагов, поэтому ничем не мог помочь и даже не смог нормально досмотреть до конца — успел увидеть только как Гурьев развернулся, снес прикладом немца, добил его штыком и продолжил встречать сыплющихся через бруствер врагов.
В этот раз мы выстояли. Не потому, что были сильнее, а потому что отступать было некуда и незачем. Оставив за собой засыпанную серыми телами нейтралку, немцы откатились зализывать раны и копить силы для следующего удара. Я знал, что они не остановятся — будут приходить раз за разом, страшно умываться кровью, но и нам платить придется.
Я сидел на дне окопа, выжатый, в грязи, нагаре, чужой и своей крови, с Гариковым ножом в руке, убрать который не нашел сил. Сидел и считал. Контуженного — нет. Гонтаренко — нет, и пулемёта нет. Дёмина — нет. И ещё пятерых из роты нет — доложили уже. За один день. День, когда у нас были гранаты и патроны. Завтра…
— Командир, — подсел тяжело дышащий, красующийся рассеченной бровью Гурьев. — Дёмина жалко. Хороший мужик был.
— Земля пухом, — тихо отозвался я.
— Я отомстил, командир, — Гурьев показал разбитые костяшки. — В кашу.
— Видел, — кивнул я.
Помолчали, боец протянул мне трубку Дёмина:
— Возьми, командир. Тебе солиднее будет.
Я взял — не для солидности, а потому что так — правильно. Аккуратно убрав трубку, решил: