Тоже карты, документы и личные бумаги. Удостоверение.
Я открыл и не сразу понял. Похлопал глазами, посмотрел снова. Нет, не верю.
— Семен Игнатьевич, глянь, — протянул политруку.
— Erich von Manstein. Генерал-фельдмаршал, — машинально озвучил Мальцев и выронил удостоверение.
Сглотнув, я тихо, словно боясь спугнуть наваждение, спросил:
— Мы что, убили Манштейна?
— Полагаю, это — так, — в тон мне ответил политрук. — Ну-ка еще разок на всякий случай… — поднял удостоверение и прочитал снова.
Восемь голодных, чудом просочившихся через катакомбы павшего города оборванцев убили Манштейна. Убили случайно, просто от страшного голода и отчаяния.
— Кхм-кхм, — интеллигентно кашлянул в кулак Мальцев. — Полагаю, будет уместно донести до личного состава эту новость.
— Утром, — улыбнулся я. — А то хрен уснут.
Глава 14
Речку Хасанов нашёл на третий день после засады — не ручей, а настоящую горную речку, неглубокую, проточную, быструю с заводью под скальным козырьком, где вода стояла спокойно и можно было залезть по грудь. Мы к тому времени отошли далеко от дороги, петляли, путали след, и убедились, что погони нет — немцы в своём спокойном тылу, видать, ещё не разобрались, кто и куда подевал их грузовики. Можно было выдохнуть. И отмыться.
— Купаться будем, командир? — Колька смотрел на воду с вожделением, какого не вызывала даже трофейная колбаса.
— Будем, — ответил я. — По очереди. Половина моется, половина с оружием смотрит. Потом меняемся. И не орать там от восторга — вода водой, а немец немцем.
Вода была ледяная. По-настоящему ледяная, горная, от которой перехватывало дыхание и сводило всё тело. Сводило, как ни странно, приятно — когда на тебе корка в палец толщиной из севастопольской копоти, глины, пороховой гари, засохшего пота и засохшей крови, своей и чужой, въевшейся за недели так, что кожа под ней перестала быть кожей, ледяная вода это не мука, а блаженство. Я зашёл по грудь, окунулся с головой, и вода вокруг меня сразу пошла серо-бурыми разводами. Тёр себя пригоршней песка со дна вместо мочалки, тёр зло, с наслаждением, сдирая войну слой за слоем.
Рядом отфыркивался Калюжный, ухал, матерился от холода с восторгом.
— Васько! — орал он шёпотом, что само по себе смешно. — Это ж рай! Я неделю себя по запаху узнавал, а теперь, гляди, человеком пахну!
— Человеком ты ещё не пахнешь, — подколол я. — Но уже не покойником. Прогресс.
Колька нырял как положено мальчишке, ненадолго забыв обо всем — и Севастополь, и павших товарищей, и Манштейна. Просто пацан в речке. Хасанов мылся молча, основательно, как делал всё. Гурьев фыркал и тёрся. Мальцев сначала привел в порядок одежду, и только потом полез в воду сам. Только Федька маялся на берегу — руку с раной мочить нельзя, он держал её на весу и завистливо смотрел, как плещутся остальные, и я разрешил ему ополоснуть здоровую половину, чтоб совсем не извёлся.
Сменной одежды не было, поэтому мы постирали, что могли, отжали, развесили на камнях сохнуть на солнце, а пока сохло — грелись голышом на тёплых валунах, и это тоже было блаженство, какого в той, прошлой жизни я не понимал и не ценил. Восемь голых мужиков на камнях посреди войны, чистые и сытые впервые за целую вечность.
— Слышь, командир, — поделился Гурьев, разглядывая свои отмытые руки с удивлением. — А я и забыл, что у меня кожа белая. Думал, такой и буду до конца войны — чёрный, как головешка.
— Почернеешь еще, — пообещал я. — Война длинная.
— Длинная, — вздохнул он.
Когда обсохли и оделись в полусырое, я устроил то, до чего у нас за беготнёй не доходили руки — инвентаризацию. Надо было понять, чем мы теперь богаты, потому что разбогатели мы на той дороге крепко, а добро, которое не сосчитано, считай наполовину потеряно.
Разложили всё на расстеленной немецкой плащ-палатке. Полюбовались, и я принялся перечислять, а политрук — записывать.
— Так. Автоматы, два MP. Восемь полным магазинов к ним. Россыпью патронов еще на столько же снарядить.
— На несколько боев при умелом использовании, — заметил Мальцев.
— Дальше, — продолжил я. — Три винтовки, патронов…
— Почти ящик.
— Почти ящик. Мы — богаты, мужики.
— Помянем фашистов, — предложил Калюжный.
Я продолжил:
— Пистолеты — три «парабеллума» и один «вальтер». Патронов — четыре магазина и одна пачка, больше не брали.
— Для ближнего боя достаточно, — решил политрук.
Я был согласен и перешел к следующему «лоту»:
— Гранаты-«колотушки», пятнадцать штук. Бинокль. Канистры с бензином — две по десять литров.
— Достаточно для добротной диверсии, — прокомментировал Петро вместо политрука.