— За всё! — подхватил Гурьев, и остальные загудели, распаляясь, сытые, выпившие, злые после рассказа про карателя, готовые идти куда угодно хоть сейчас.
Я молча протянул руку, взял со стола недопитую бутыль шнапса и початую флягу и убрал в мешок.
Энтузиазм снизился примерно вдвое.
— Трезвеем, мужики, — приказал я.
— Эх. А так душевно шло, — расстроился Калюжный.
— Карапет, поможешь подойти? Тропами, чтоб незаметно?
— Помогу, — кивнул старик. — Доведу до посёлка, покажу дом. Дальше уж сами. Я в кровь не лезу, дорогой, стар я кровь лить. Но довести — доведу.
Весь следующий день мы готовились — спали, отъедались, чистили оружие, и я гонял своих по плану, пока не вбил в каждого, кому куда и что делать. Под вечер Карапет повёл нас тропами к посёлку.
Подобравшись в темноте, я осмотрел комендатуру. Всё было так, как сказал старик: каменный дом на отшибе, светятся два окна, над крыльцом — фонарь. Часовой у входа — один, бродит туда-сюда, винтовка на ремне за спиной, цигарка в зубах. Второго я нашёл с торца, у сарая — стоял, привалившись к стене и кажется, дремал. Третьего не было видно — может, и не было, может, внутри. Из трубы дымок, в одном окне движение — не спят ещё несколько человек. Остальные, надо думать, дрыхнут.
Я вернулся к своим — в овражке неподалеку залегли.
— Значит так, — зашептал я. — Делаем тихо, пока можно. Громко — в крайнем случае, когда уже обнаружат. Если громко — сразу драпаем, нету цели героически помереть. Каждый выстрел тут — это шум на весь посёлок, набегут. Поэтому первую половину работаем ножами и руками. Часовых снимаем тихо. Я беру того, что у входа. Хасанов — того, что у сарая. Калюжный, Гурьев — со мной, страхуете и работаете по тем, кто внутри бодрствует, желательно — тихо. Помним тренировки по метанию ножей?
Мужики кивнули, но не хотелось бы до этого доводить.
— Колька, Степан — в оцеплении, никого не выпускать, но не стрелять без команды. Товарищ политрук, на вас потенциальные проблемы с пленным.
Мальцев кивнул и размял руку, готовясь давать пощечины.
— Всё, мужики. Как мышки.
Подобравшись к курящему часовому, я достал нож Гарика, приподнялся, сделал пару шагов на полусогнутых, резко ускорился и зажал немцу рот, вонзив нож в спину на всю глубину. Тело забилось, кровь побежала по руке, дальше — судороги, и часовой обмяк. Я опустил тело. Ручеек крови добрался до цигарки, и она с шипением погасла. В ту же минуту от сарая бесшумной тенью вернулся Хасанов, кивнул — его готов.
Я быстро прошмыгнул к окну — в комнате двое немцев при свете лампы резались в карты. Один — лицом к двери, другой — спиной. Я показал жестами — один со мной, двое — через окно.
— Быстро! — жестом и губами добавил я.
Взяв трофейный штык-нож наизготовку в правую, а нож Гарика — в левую, я ворвался в комнату и бросил нож в дальнего немца, ломанувшись следом и краем глаза отметив, что Хасанов уже занимается тем, что сидел спиной. Попал в плечо, немец начал орать, но я прервал крик, вонзив нож в горло. Мешком плюхнувшийся через подоконник Петро не понадобился.
Быстро собрали патроны, навесили «маузер» на Гурьева и тихо пошли дальше. В соседней комнате, из которой в подвал вела дверь, дремал сидящий на табуретке немец-часовой. Не дав ему проснуться, мы начали спускаться. Снизу лестницы раздался громкий окрик на немецком, в пятне света внизу появился солдат. Он наставил на нас винтовку, и я понял, что если прямо сейчас не отвечу ему правильно, он выстрелит. За неимением паролей, отзывов и в целом языка в голове мне пришлось выхватить трофейный парабеллум, выстрелить в часового дважды и мощным прыжком выпрыгнув в подвал, пропустив над собой винтовочный выстрел и огрызнувшись в ответ.
— Сука! — выругался я, поднимаясь с пола. — Двоим залечь наверху, поглядывать за отходом!
Почти одновременно снаружи раздались выстрелы — Колька со Степаном, оцепление, отработали по тем, кто услышал выстрелы и решил прийти проверить в чем дело.
Вдоль правой стены подвала тянулись стеллажи, вдоль левой стояли мешки и ящики, а, левый угол перегорожен дощатой клеткой. В ней — худой мужик в оборванной форме:
— Свои, чтоли? — хрипло спросил он, слепо щура глаза.
— Свои, — ответил я и рукояткой пистолета снес щеколду. — Выходи.
Мужики тем временем старались успеть собрать побольше трофеев. Пленный вышел, сместился к мертвому часовому, похлопал по карманам и выпрямился, надевая на лицо круглые, перемотанные бечевкой, очки.
— Все, хорош! — поторопил я мужиков. — Наверх! — указал направление пленному.