— Соль, командир! — пробежал мимо меня Гурьев с мешком на плече.
Соль это хорошо — не только зайцев приправлять, а еще и обменный фонд: селянам без соли плохо. Опередив пленного, я вбежал по лестнице и по пути на улицу сгреб все бумаги, показавшиеся важными.
— Все, хорош! — отметил выбежавшего из подвала с мешком Калюжного. — Уходим! В темпе!
— Взрывчатка! — вдруг заявил пленный, ломанувшись в подвал.
— Десять секунд! — выдал я ему вслед.
Он вернулся через девять, с небольшим ящиком в руках. Я подхватил за вторую ручку, бойцы к этому времени успели покинуть комендатуру, и мы с пленным к ним присоединились.
Мы уходили в горный лес, сгибаясь под тяжестью трофеев, а за нашими спинами орали на немецком, пускали в небо сигнальные ракеты и готовились огрести от командования за такой эпичный косяк.
Погоню отрезала первая же растяжка, которую я оставил за нами — побоялись дальше лезть, и правильно сделали. Прошагав без остановки часа полтора, мы устроили привал в ложбинке, опустошив фляги за один присест. Ноги гудели, потряхивало от остатков адреналина.
— Че набрали-то? — спросил я бойцов.
Набрали изрядно — помимо мешка соли, имелись табак, мыло, пара немецких аптечек, спички и конечно же консервы с галетами. Отдельно — содержимое из ящика с трофеями, пара пачек наших патронов. Отлично, есть чем подкормить снайперку.
Пока мужики вскрывали консервы и мерились «уловом», я просмотрел бумаги. Большую часть — в утиль, но чистые бланки, пропуска, аусвайсы и прочую макулатуру оставил. Задумчиво покрутив в руках печать комендатуры, выбросил — воспользоваться не получится, потому что спалились. Отправил бумаги в тот же мешок, где лежало несколько комплектов немецкой формы — под Одессой пригодилось, может и здесь сгодится?
Пленный тем временем знакомился с бойцами:
— Лев. Лёва. До войны проектировал мосты, а с войной поменял специальность на сапёра.
Сапер — это хорошо. Особенно такой, кто за собой в трудной ситуации взрывчатку тащит и не бросает.
— Тоже мне улов — жид слепошарый, — буркнул Гурьев. — Куда он нам? Только в подвале сидеть и годится.
— Красноармеец Гурьев… — начал было Мальцев, но я махнул рукой, чтобы послушать ответ Льва.
Тот поправил очки и с иронией в голосе спросил:
— А скажи, мил человек, ты вот это «слепошарый» — это ты по злобе или по глупости? Я спрашиваю, чтоб знать, обижаться мне или пожалеть тебя.
Гурьев аж подпрыгнул. Развернулся, набычился — он привык, что от его слов втягивают голову, а тут ему отвечают, да ещё вопросом, да ещё с подковыркой, которую он не сразу и раскусил.
— Ты чего сказал, очкарик? — набычился он. — А ну повтори.
— Повторяю, — всё так же спокойно сказал Лев. — Я спросил: ты по злобе дурак или от природы? Потому что по делу — меня немцы на этап вели, на расстрел, как раз за то, что я не прятался, а мост им один взрывал, пока они Крым брали. А ты говоришь — по подвалам прячусь. Вот я и думаю: ты не знаешь этого — тогда дурак. Или знаешь и всё равно языком метёшь — тогда сволочь. Что выбираешь?
Гурьев побагровел, шагнул вперёд, кулаки сжались. Здесь уже пришлось вмешаться:
— Так, мир! Антон, национальности это оружие капиталистов. Мы здесь — рабочие и крестьяне, а не русские, татары или евреи. Так, товарищ политрук?
— Так, командир.
— Да я… — скривился Гурьев, но я перебил.
— Лев — сапер. Чтобы взорвать мост, нужно знать его уязвимые точки. Дебил всю взрывчатку стратит, а мост только поцарапается. Лев — наш ключ к большим операциям. Ты же собрался до конца войны отбившихся от стада немцев пощипывать?
— Нет конечно!
— Значит все. Руки пожимать не приказываю, но разлагать коллектив не дам. Мы — в одной лодке, мужики. Перелаемся — ляжем здесь все без толку. Когда к своим выберемся — разбирайтесь как хотите, а пока… — я поднялся на ноги. — Дальше идем.
Мы подхватили поклажу и пошли дальше. Через двадцать минут я подозвал сапера:
— Лёва, знаешь мост… — я описал.
— Знаю, — кивнул он. — Конвоем по нему вели.
— Немцам этот мост очень нужен, — добавил я.
— Что рвать, что строить — с умом ко всему подходить надо, — улыбнулся он.
Глава 16
До моста мы шли двое суток, и за это время я понял, что прежней лёгкой жизни пришел конец.
Горы изменились. Раньше, в первые недели, немец в глубоком тылу чувствовал себя хозяином и был уверен, что ему бояться некого. Эта уверенность во многом и определила наш успех — мы били мягкие цели, среди которых оказался и Манштейн, чистили комендатуру, гуляли по лесу почти как у себя, а теперь воздуха стало меньше.
Над горами висел «рама». Я заметил ее на второе утро — двухфюзеляжный костыль-разведчик, такие нам под Севастополем много крови попортили. Она прочесывала квадраты, высматривала, вынюхивала — дымы, тропы, движение. Где-то там, наверху, в её кабине сидел корректировщик и наносил на карту всё, что шевелится. Опомнились короче немцы, поняли, что в их тихом тылу завелось что-то кусачее.