— А если не насадится? Если в сторону уйдёт или человека сшибёт?
— Херово тогда будет, — честно признал Гурьев. — Секач — зверь страшный, клыками вспорет — кишки выпустит, как нечего делать. Потому и ставить надо умеючи, и человека на кол — крепкого, кто не сдрейфит и не дёрнется. Сдрейфил, кол увёл — всё, пропал. Тут не хуже чем на медведя с рогатиной: либо ты его, либо он тебя.
Я подумал. Затея была опасная. Но и голод был не шуткой, а кабан — это неделя сытости для десяти человек, и без выстрела, без шума. А Гурьев своё дело знал — это факт. Придется рискнуть.
— Командуй, — сказал я. — Твоя охота, Антон. Твоё дело. Что нужно?
Он выбрал место — узкую прогалину между двумя завалами бурелома, куда кабана можно было загнать так, чтоб тому некуда было свернуть. Велел рубить колья — крепкие, в руку толщиной, заострить, обжечь острие на огне, чтоб твёрже. Главный кол, толстый, он вкопал и укрепил сам, под нужным углом, упёр нижний конец в корень, проверил раз десять. На этот номер, главный, он поставил меня.
— Тебя, командир, — сказал он. — Ты не сдрейфишь. Тут главное — не сдрейфить. Кол держать обеими руками, упор в землю, и не дёргаться, что бы ни было. Прёт на тебя — стой. Целишь под грудину. Зверь сам себя насадит, твоё дело — удержать кол и не дать ему увести. Понял?
— Понял, — сказал я.
Сказать-то сказал, а внутри ёкнуло. Одно дело — человек с оружием напротив, это я умею, это понятно. А тут на тебя попрёт огромная туша с клыками, а тебе надо стоять и держать палку. Непривычно. Впрочем, есть в этом какая-то честность в сравнении с войной — кабан не пытает и не вешает людей, не прочесывает небо самолетами, не устраивает ловушек. Древнее, правильное — либо ты поднимешь кабана на рогатину, либо он тебя на клыки и копыта.
— Хасанов — вот тут, сбоку, — продолжал распоряжаться Гурьев. — С колом. Как насадится и завязнет — бьёшь под лопатку, в сердце, добиваешь. Быстро. Колька, Степан — загонщики, со мной. Будем гнать. Шуметь начнём с дальнего конца, погоним на прогалину, на командира. Остальные — в стороне, не отсвечивать, под ноги не лезть, зверь дурной, кинется не туда — затопчет.
Заняли позиции. Я встал на номер, упёр кол, как велено, проверил упор. Сердце колотилось. Лес стоял тихий, вечный, пятнистый от косого солнца. Где-то далеко в стороне Гурьев с загонщиками заходили зверю в тыл.
А потом началось.
Сначала был треск — далёкий, потом ближе. Гурьев с мужиками шумели, гнали, и я услышал, как ломится через бурелом что-то большое, тяжёлое, недовольное. Сердце ускорилось, по венам привычно побежал адреналин. Хрип, хрюк, треск ломаемых сучьев. Оно приближалось, и я в полной мере осознал, что стою посреди леса с заострённой палкой против дикого зверя, как пещерный человек, как мои предки тыщи лет назад, и вся техника, вся наука будущего здесь бесполезны — тут только кол, руки и нервы.
Кабан выломился на прогалину. Он был огромен. Не та свинья, что я представлял — настоящий лесной секач, чёрный, щетинистый, с горбатой холкой, с кривыми жёлтыми клыками, выпирающими из пасти. Маленькие злые глазки, заляпанный землей пятак. От него шибануло диким, тяжёлым звериным духом. Он вылетел на прогалину, увидел меня — и не свернул. Гурьев был прав: кабан попёр прямо, на того, кто перед ним, набычившись, набирая ход, и земля, кажется, загудела под его копытами.
Всё во мне заорало — беги. Здравый смысл, инстинкт, всё. Но я стоял. Вжал кол в землю, навалился, целя остриём под грудину налетающей туше, и держал, держал, держал, глядя в эти бешеные маленькие глазки.
Он налетел.
Удар был такой, что меня едва не сшибло. Кол вошёл в грудь зверя, тот насадился на него с разгону, всей тушей, всей дурью своей, и забился, страшно заверещал, задёргался. Сила в нем была чудовищная, кол ходил ходуном, остриё рвало кабану нутро, а он пёр вперёд, на меня, не понимая, что насажен, пытаясь достать клыками, и клыки эти лязгали в полуметре от моих ног. Я держал. Упёрся, навалился всем телом, ногами в землю, и держал эту бьющуюся, визжащую, исходящую кровью и яростью тушу, и чувствовал, как кол вот-вот вывернет, как руки рвёт из суставов.
— Держи, командир! Держи!!! — орал откуда-то Гурьев.
Секач рванулся вбок, и кол повело — вот оно, то самое, чего боялся Гурьев. Ещё чуть — и зверь сорвётся, и тогда он меня достанет, вспорет. Я зарычал и навалился изо всех сил, выворачивая кол обратно, удерживая морду зверя в землю.
Сбоку подлетел Хасанов. Быстро скользнув к бьющейся туше, он отбросил кол, поднырнул под клыки, в движении выхватывая нож, и всадил в сердце по самую рукоять. Кабан дёрнулся всем телом, заверещал тоньше, и вдруг разом обмяк, осел, завалился набок, суча копытами, и затих. Из-под него растекалась тёмная дымящаяся кровь.