Что-то ударило меня по голове сбоку — резко, горячо, как плетью. В первый миг я решил — всё, в голову, конец. Рука метнулась — и нащупала кровь, много крови, заливающей шею и плечо, и рваное мясо там, где было ухо. Нормально, работаем!
Бой длился минуты три, а потом кончился — так же резко, как начался. Последний немец дёрнулся и затих под огнём Хасанова, и на прогалине вдруг стало тихо, оглушительно тихо после грохота, только звон в ушах да чьи-то стоны.
— Доложить! — просипел я, утирая кровь, которая всё текла. — Кто цел⁈
Целы были не все, но живы — почти. Кольку зацепило по руке, вскользь, царапина. Калюжному осколком посекло щёку, кровил, но держался. Степану поцарапало ребра слева — шипел, матерился, но двигаться мог. Гурьев отделался ссадинами. Лев цел. Хасанов цел, как заговорённый. У меня — ухо, точнее, то, что от него осталось.
Политрук лежал на краю прогалины, за деревом, там, где упал в первые секунды боя. Головы, считай, не было.
— Некогда! — одернул я метнувшегося к политруку Гурьева. — Шмонаем немцев и уходим!!! Быстро, щас сюда весь Рейх нагрянет!
Ужасно, похоронить бы Семена Игнатьевича, но у нас нет времени на такую роскошь как горе, придется скорбеть потом, когда оторвёмся. Если оторвёмся.
Трофеи собрали быстро — автоматы, патроны, гранаты. Бросили часть своих «мосинок». Главный трофей — пулемет MG-34, без станка, на сошках. Тяжелый, и думаю немцам по горам его таскать не больно-то нравилось. Ничего, они терпели, значит и мы потерпим — пулемет очень нужен.
— Разменяли политрука на пулемет, — нервно, на адреналине пошутил Степан.
— Че несешь, дурной? — одернул его Калюжный.
Гурьев — самый здоровый, поэтому пулемет навьючили на него.
— Колька — вторым номером поступаешь, — велел я.
У пацана дернулось лицо — снова второй номер, только пулемет и пулеметчик теперь другие.
— Все, валим, — не дал я мужикам времени на рефлексию.
Уходили быстро, отрываясь, петляя, и я гнал группу, не давая останавливаться. Потом. Всё потом.
— Суки, ну какие суки… — мучительно, держась за бок, матерился на немцев Степан.
— Душевный мужик был политрук, — вздыхал Гурьев.
— Настоящий коммунист, — соглашался Лев.
Я молчал, шел и привыкал к замотанному уху — половину слуха временно потерял, и болит, сука, так, что выть хочется.
Оторвались только к ночи — измотанные, израненные, злые. Я рухнул на землю, зашипел из-за импульса в ухе, прикрыл глаза и выдохнул. Руки и ноги дрожали, воздух распирал горящие огнем легкие, напряжение отпускало, и на его место приходили пустота и осознание.
Нету больше политрука. Некому будет толкать унылые, вымученные, но одновременно странно эффективные хотя бы как повод для подколок речи. Некому будет находить слова тогда, когда больше ни у кого их нет. Я — командир. Я могу приказать, повести, сделать так, чтобы побольше моих выжило там, где выжить не должен был никто. А говорить с людьми так, чтобы у них в душе что-то поворачивалось, наполняло верой и заставляло держаться — этого я не умею, а Мальцев умел хорошо.
— Плохо без политрука будет, — сказал я тихо, не сразу заметив, что говорю вслух.
— Плохо, — согласился Калюжный. — Привыкли к Семёну Игнатьичу. И не похоронили даже… — он сжал зубы. — Кто теперь нас уму-разуму…
Он не договорил. Повисла наполненное одышкой и болезненным шипением тишина. Потом из темноты подал голос Лев:
— Я — не Мальцев. И не политрук, не обучали этому. Но я тоже коммунист. Партийный, с тридцать пятого. Знаю, как классовая борьба устроена, и знаю, что наше дело — правое!
Я посмотрел на него — на щуплого, в очках на бечёвке, перепачканного кровью и землёй сапёра, которого мы вытащили из подвала, откуда он неизбежно попал бы в концлагерь. И подумал, что, может, и не зря его судьба к нам прибила. Что место Мальцева не займёт никто, но эту ношу — говорить с людьми, держать дух — кто-то, может, и подхватит. По-своему.
— Попробуй, Лев Яковлевич, — сказал я. — Лишним не будет.
— Пробуй, Лёва, — поддержал Калюжный.
— Раз немец евреев изничтожить хочет, значит ты нам — первый союзник! — удивил Гурьев.
Нас снова стало восемь. Восемь, с пулемётом, с трофеями, израненных, и ухо отстреленное мне теперь носить до конца моих дней, сколько бы их не осталось.
Я повернул голову и посмотрел на оплаченный дорогой ценой пулемет. Война не спрашивает, она просто берет, а нам придется и дальше выгрызать у нее то, что поможет выжить.