Он встал — непривычно, тяжело, по-стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.
— Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по-человечески, — тихо сказал я. — С нашими положим.
— Положим, — глухо вторил Реваз.
Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая — копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.
Когда Гочу опустили, Реваз сказал что-то по-грузински — короткое, горькое. Потом перешёл на русский:
— Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.
Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал — он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.
Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте — потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.
— Тяжелее Одессы, — заметил Петро.
— Румыны это так, разминка была, — кивнул я. — Сколько ж их там, в Германии?
— Сегодня поменьше стало, — усмехнулся Калюжный. — Реваз-то совсем сник. Че там у него? Земляк?
— Соседов сын, — кивнул я. — Реваз его матери обещал.
— А, — Калюжный затянулся. — Это плохо. Это — надолго.
— Надолго.
— Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам — нужно.
— Нужно, — кивнул Петро.
Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где-то внизу, за скалами, корабли — те самые, что сегодня нас спасли залпом — стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.
— Завтра опять полезут, — сказал Калюжный.
— Ох полезут, — вздохнул я. — И лезть будет как тараканы — только давить успевай.
— До каких пор, как думаешь?
Я не думал, я знал — до конца декабря. Потом наши высадят десант под Керчью, оттянут немцев, и второй штурм выдохнется. Севастополь устоит — в этот раз. Но только в этот.
— Скоро выдохнутся, — сказал я. — Недолго осталось этому штурму. Держаться надо.
— Откуда знаешь?
— Чувствую.
— Ты много чувствуешь, Васько, — кивнул Петро и попросил. — Ты чувствуй.
Он встал, куда-то ушел. Я остался доедать галету и дописывать важное. Потери за день: один убитый, Гогоберидзе, второе отделение. Погиб героически, удерживая критически важный стык. Попросить представить к награде. Трое легко раненых, в строю. Расход боеприпасов и гранат высокий. Стык удержан. Корабельный огонь — эффективен, запросить связь на постоянной основе.
Я закрыл блокнот. Завтра немцы пойдут снова. И послезавтра. И до конца декабря. А потом выдохнутся, и можно будет отдохнуть.
Глава 3
На третий день второго штурма меня вызвали в штаб батальона. Я удивился и на всякий случай напрягся — когда к комбату вызывают, это редко кончается чем-то хорошим. Я шёл и думал о том, зачем я понадобился Леонтьеву. Взвод воюет, потерь по минимуму, стык держим. Хвалить вызывать не станут — не то время. Значит, хотят куда-то отправить.
Леонтьев был не один. У него в блиндаже сидел капитан из разведотдела дивизии — лично незнакомы, но фамилию знаю: Тимченко, и — я аж приостановился на входе — Прохоров. Давненько не виделись — в Севастополе как-то сразу не до того было. Ухмылка на роже — та же. Видеть меня вроде рад. Я — точно рад. А еще больше рад сидящему в темном углу на ящике Журавлеву.
— Сидорин, — поднял руку сидящий за столом Леонтьев. — Заходи. Знакомы, правильно? — кивнул на Журавлева и Прохорова.
— Так точно, товарищ комбат. Лучше знать невозможно.
— Вот и хорошо, — одобрил комбат. — Капитан, — повернулся к Тимченко. — Излагай.
— Наша задача — снизить точность работы вражеской артиллерии. В последние трое суток она повысилась, значит где-то есть корректировщик.
— С закрытых позиций по карте так не бьют, — добавил комбат.
— Где-то у них глаза, — продолжил Тимченко. — Корректировщик. По характеру попаданий — на нейтралке или на нашем переднем краю, в развалинах. Передает по радио.
— Засекли?
— Примерно. Есть высотка с разбитым хутором, на нейтралке, ближе к немцам. Развалины, подвалы, груда камня. Оттуда весь наш сектор виден. Мы думаем — он там. Но точно не знаем.
— Разрешите спросить, товарищ капитан, — козырнул я.
— Разрешаю.
— А че я-то?
Комбат хохотнул:
— А кто еще? Проявил себя диверсантом — давай, трудись теперь.