— Во, видали? — оскалился Жердяй, тяжело дыша, кивая назад, где грохотало. — Это вам не в горах вольничать. Тут чуть зазевался — и привет. Учитесь, севастопольцы.
— Учимся, — вполне искренне ответил я. — Дельная наука. Спасибо, что предупредили.
Жердяй глянул на меня — думал, видать, что я огрызнусь, а я не огрызнулся — и отвел глаза, буркнув:
— Да чё там, свои же. Не упредить — грех.
Мы уходили дальше, слушая свист и грохот снарядов и по мере надобности укрываясь за камнями. Немцы били по площадям, постепенно уходя от дороги и накрывая горы. Я бы на их месте сразу бил подальше, по потенциальным путям отступления, но лучше порадуюсь тому, что они так не делают. Пока я радовался, спрятавшись за камнем, грохнуло поближе. Осколки засвистели во все стороны, выбивая каменную крошку и срезая ветви деревьев.
— А-а-а!!! — раздался крик боли справа.
Оценив обстановку — вроде не свистит пока больше — я выбрался и пошел на крик. Зацепило Коврова — осколок прошел выше локтя, почти срезав руку, которая осталась висеть на одной посеченной кости. Мужики уже накладывали жгут, обильно пачкаясь льющей из раны кровью.
Не повезло.
— Рука, — хрипел Ковров, белый, глядя на своё развороченное предплечье.
Весь его недавний задор, вся похвальба про конвой слетели разом — остался напуганный мальчишка двадцати двух лет.
— Рука, мужики…
Не будет больше у Коврова руки — такие раны и в мое время вылечить было сложно, а здесь, в горах, силами одной фельдшерицы, невозможно.
Ковров терпел жгут и перевязку, сжав зубы, постанывал, ему вкололи что-то из трофейной аптечки, и мы пошли дальше — снарядов больше не слышно, но идти надо по-любому. Через пяток минут то ли укол подействовал, то ли шок с отходняком сработали, но Ковров рассмеялся, растянув бледные губы и хрипло, громко заорал:
— Повезло-то как, мужики. А?
— Чего ж повезло? — не понял Гурьев.
— Руку, — кивнул Ковров. — А не ногу. Руку оттяпают — а я на двух ногах. Хожу. Бегаю. От облавы уйду, в лес уйду. А была б нога — всё, кранты. Безногий в горах — покойник, обуза. С ногой бы вы меня тащили, а потом бросили, как миленькие, и правильно бы сделали. А так — сам уйду, на своих двоих. Рука — тьфу. Повезло.
Страшная, но правдивая арифметика. Такое вот везение, и хрен с ним поспоришь.
— Повезло! — хлопнул Коврова по плечу здоровой руки Пантелеев. — Как есть повезло! Держись, мужик — война кончится, орден получишь!
Ноги у Коврова были целы, но кровопотеря, шок и укол плохая смесь — он начал замедляться, спотыкаться и засыпать на ходу. Мы помогали ему идти по очереди, сменяясь наравне со «старожилами».
К базе вышли затемно, отдали Коврова фельдшерице, и та, поглядев, только головой покачала: руку придётся отнимать, чем тут же и занялась, благо раненный надежно вырубился от продукта немецкой химической промышленности.
Глаза у Кадушки были на мокром месте — он дольше всех в пути тащил Коврова, а когда не тащил, шел рядом, приговаривая:
— Ниче, Ковер, ниче. Одной рукой тоже воюют, найдем тебе пистолет. Главное — живой. И ноги целы — мы здесь как волки, ноги кормят.
Назаров, выслушав доклад Пантелеева, покосился на меня и спросил лейтенанта:
— Ну как новички?
— Воюют, — коротко сказал Пантелеев. — Чисто работают. Сектор держат, не паникуют, дисциплину знают. И науку насчёт артиллерии с лёту поняли, не пришлось два раза говорить. Годятся, командир. С такими можно дело делать.
— Вот и ладно, — кивнул Назаров и повернулся ко мне. — Прижились, лейтенант. Считай, проверку делом прошли. Дальше пойдёте на дела покрупнее, раз годитесь.
— Так точно, товарищ майор.
В ту ночь, у костра, мои отогревались после первого отрядного дела, и я видел, что они довольны — не трофеями даже, а тем, что нас приняли, что свои теперь не только мы, а большой отряд. Я сидел, грыз сухарь и думал про Коврова, про его оторванную руку и про то, как он ей радовался. Не впервые такое «везение» вижу, но каждый раз как первый.
Глава 23
Осенние ветры в лице старого местного татарина принесли нам добрую весть — в дальнем селе, в полутора сутках пути, стоял немецкий опорный пункт. Засел в нём гарнизон — и не простой, а из полицаев и карателей. Та самая падаль, что жгла деревни, вешала стариков на воротах, выгребала у хуторян последнее. Большой рассадник — десятка два стволов, засевших в укреплённом каменном сельсовете на краю села — с заложенными мешками окнами, с пулемётом на чердаке, с круговым обстрелом. Назаров давно на них зуб точил — за сожжённые сёла, за повешенных, за всё, и информации обрадовался.