— Броня! — крикнул кто-то. — Броневик идёт!
Из-за поворота просёлка выполз классический полугусеничный, полуколесный транспортер с пулеметом. «Ганомаг». За ним, обтекая по сторонам, шли три мотоцикла с колясками и пулеметами.
Против брони у нас не было ничего. Полугусеничник пёр на нас, поводя пулемётом, пулемёт бил длинными, а мотоциклы расходились по флангам.
— В горы! Уходим в горы, броня туда не пойдёт! — заорал я, перекрывая грохот. — Не залегать! Залегли — раздавит! Бегом, не стоять!!!
Это был единственный шанс — не принимать бой с бронёй на открытом пространстве, где она нас передавит и перестреляет, а рвать в предгорье, в холмы, в камни, куда полугусеничнику не залезть. Останавливаться было нельзя ни на секунду — кто залегал, того доставал пулемёт броневика или мотоциклисты. Только бежать, только вперёд, к спасительным склонам.
Мы бежали, броневик бил нам вслед, мотоциклы наседали с флангов, паля из пулемётов и автоматов, а мы огрызались на бегу, разворачиваясь, давая очереди, отгоняя мотоциклистов. Один мотоцикл завалили — Гурьев с кем-то из партизан срезали седока и пулемётчика, мотоцикл клюнул носом, перевернулся. Но броневик пёр, пули бессильно чиркали по щиткам, а пулемёт его собирал свою страшную жатву.
Пантелеев засел за камнем и пытался бить по смотровым щелям броневика, мотоциклистам и вообще занимался самым не командирским делом на свете — прикрывал отход, как когда-то прикрыли его святой мужик Бережной и рано постаревший капитан Кравченко. Я кричал ему — уходи, лейтенант, уходи, не геройствуй, но он то ли не слышал в грохоте, то ли отдал себе последний приказ. Полугусеничник довернул пулемёт, прошёлся по его укрытию длинной очередью, и Пантелеев замолчал.
Мы были уже почти у склонов, почти ушли, когда чья-то автоматная очередь с дороги прошлась по кустам и камням, и бежавший рядом Колька вскрикнул и покатился по земле. Я подскочил — нога. Выше колена, в мясо, и между пальцев пацана сочилось. Не артерия.
— Командир… нога… брось…
Я на долю секунды прикрыл глаза. Нельзя его тащить — немцы всерьез за нас взялись, неизвестно, сколько придется бежать, и из-за Кольки мы замедлимся. Вся группа полечь может.
— Хер с ним, — с этим древним заклинанием я опустился над Колькой, снимая с него ремень. — Гурьев! Помогай!
Мы перетянули ногу, подхватили ногу и устремились за успевшим уйти отрядом. Как ни странно, догоняли — Гурьев здоровый, я — выносливый, а Колька — худющий. Он стонал, висел на нас, пытался помогать здоровой ногой, пока раненая волочилась, а мы тащили, пока за спиной бессильно ревел броневик, а над головами свистели пули.
Дотащили — через предгорье, в горы, под прикрытие крутых склонов, камней и «зеленки». Немцы за нами не полезли, и правильно сделали — здесь уже наша территория, и врагу придется крепко умыться кровью.
Не хуже нас этой ночью.
К базе мы добрались на вторые сутки — измотанные, израненные, потерявшие половину того задора, с каким уходили на дело. Кольку дотащили по очереди, соорудив из жердей и плащ-палаток волокушу, когда погоня отстало и стало можно. Рана была плохая, но не смертельная — пуля прошла мякоть бедра навылет, не задев кость, и фельдшерица, осмотрев, сказала, что выходит, если не загноится.
Повезло.
Пересчитав нас, Назаров помрачнел. Одиннадцать его старых подчиненных не вернулось, среди них — Жердяй и Пантелеев. Последний — чуть ли не единственный командир, если не считать самого Назарова.
— Эшелон в хлам, дорогу разнесло качественно, — устало докладывал я ему на правах старшего по званию. — Надолго закрыта, там пока старый состав утащишь — уже с пару недель пройдет. Задача выполнена, товарищ майор.
Назаров попросил доложить подробно, и я рассказал — о подрыве, серии боев, потерях и Пантелееве.
— Прикрывал отход, значит, — вздохнул майор, устало потерев лицо. — Это он мог, — помолчал, глядя вглубь себя. — Лучший мой командир был. И не потому, что единственный. Он людей понимал. Думать умел. Отряд на нем держался не меньше, чем на мне. Кем заменить? Некем.
Я молчал — а что тут скажешь? Назаров потерял правую руку — того, кто водил группы на дело, на ком держалась вся боевая работа отряда. Теперь эта тяжесть ложилась на самого Назарова, а он и так был не молод, и так тянул на себе весь отряд. Меня назначит, как пить дать.
— Назначаю тебя своим заместителем, — оправдал Назаров мои ожидания.
Не хочу, но кто-то же должен.
— Так точно, товарищ майор.