— Слушаюсь, товарищ комбат! — козырнул я.
— Прохоров с тобой пойдет — знает местность. Журавлев — снайперское прикрытие. Еще двоих выбери сам, — велел капитан.
— Так точно, товарищ капитан.
— Корректировщик — главное, но если вернетесь с языком и материальной частью, будет отлично.
— Так точно, товарищ капитан.
— Сегодня ночью. Погода облачная, в самый раз. Иди готовься.
— Так точно, товарищ капитан.
Мы с мужиками вышли из штаба, Прохоров закрутил самокрутку, Журавлев поделился:
— Как-то тоскливо после той прогулки нашей.
Я такое веселье, если честно, в гробу видал, но…
— Ох, тоскливо! Одна возня окопная. Хорошо, что погулять выпустили.
— Румынов кошмарить легко было, неинтересно, — заявил Прохоров. — Вот немчуру за вымя пощупать — это да!
Каждый боец Красной армии получает зарплату — для меня это стало неожиданностью. В мои-то времена понятно, а здесь — странно, мы же коммунисты и на государственном довольствии. Докупить чего-нибудь из снаряги невозможно — мой ППШ обошелся мне не в рубли, а в некоторое количество запросов и отписок. Я бы купил дров или тушенки, но это тоже выдается.
Сидя на перевернутом ведре, я смотрел на свою сберкнижку. На данный момент бесполезна, но посмотреть интересно. Вот обычные, «рядовые» выплаты — семнадцать рублей в месяц. Гроши как ни крути, на махорку разве что хватит. Вот выплата ефрейторская, уже интереснее — двадцать рублей, а сверху еще десять рублей — премия за вылазки и разведку. Автоматически не начисляется — нужен запрос, и Кравченко, получается, его подавал. Дальше — выплата сержантская: сто пятьдесят четыре рубля. Уже что-то. Ну а на днях я получил первую лейтенантскую зарплату командира взвода — шестьсот двадцать рублей. Да я так к сорок пятому году миллионером стану!
Сдав сберкнижку обратно в ротный архив, я прошелся по позициям и нашел Хасанова:
— Ночью до корректировщика со мной пойдешь?
— Пойду, командир, — не подвел он.
— Сбор в половину двенадцатого, вон там, — указал и велел. — Отоспись.
— Слушаюсь, — зевнув, он направился к землянке.
Калюжного взять не могу — взвод на нем остается. Колька дуется и с мечтой, может полезть в жопу чисто чтобы проявить себя. Нельзя. Владимир — все еще толстый. Гонтаренко — пулеметчик, а это, считай, суперпозиция, с которой никуда не денешься.
Подумав, я вспомнил, что у Демина во взводе есть бывалый охотник. Гурьев, кажется. Пойду познакомлюсь.
Гурьева звали Антоном. Сам он из Сибири, в деревни на берегу Ангары. Охота — традиционное семейное занятие, поэтому в свои двадцать пять русый мордатый и производящий не шибко-то охотничье впечатление Антон умеет многое.
— Надо проверить — сам понимаешь, — решил я.
— Понимаю, командир, — отозвался он низким басом. — Че делать?
Я с полчасика погонял Гурьева, заставляя ползать, красться и приставлять щепку — учения же, какой нож — к горлу вызвавшегося добровольцем красноармейца Филимонова. Отделение Демина с большим энтузиазмом смотрела и комментировала происходящие, а Гурьеву такое внимание нравилось.
— Годится, — вынес я вердикт.
Гурьев приосанился, мужики порадовались тому, что их товарищ прошел испытания.
— В половину двенадцатого сбор вон там, — указал я. — Отоспись.
— Отоспись, — дублировал команду Демин.
Гурьев под завистливыми взглядами бойцов ушел в землянку, а я пошел отсыпаться сам.
Положив на ящик с керосиновой лампой тетрадный лист с нарисованной на нем лабиринтоподобной картой, Прохоров предложил:
— Срисуйте себе.
— Катакомбы? — предположил я, забираясь в планшет.
Грех не срисовать.
— тут вся округа в каменоломнях, — кивнул он. — Веками нарыто. Лабиринт покруче Критского.
— А это какой? — спросил Гурьев.
— Это где минотавр, — объяснил Прохоров.
— А.
— Срисовывай, — велел я Гурьеву, выдав листочек и карандаш.
У Равиля своя бумага есть, а Журавлева — такая же карта, потому что разведчик. А еще у него есть «мосинка» с оптикой, отчего меня пробирает зависть — очень много с такой хорошего сделать можно. Журавлев, уверен, и делает, но я-то тоже хочу.
Срисовав и частично запомнив карту, я глянул на Гурьева — ужасные, неразборчивые каракули. Но может ему самому так понятнее?
Без пяти двенадцать, когда мы все проверили, обговорили и перепроверили еще раз, я заскучал:
— Ну че, пошли?
— Раньше начнем — раньше вернемся, — кивнул Прохоров. — Разрешите вести, товарищ лейтенант?
— Веди, Антон, — улыбнулся я.
— О, тезка! — обрадовался Гурьев.
Проигнорировав его, Прохоров выключил керосинку, и мы поднялись на ноги.