В сердцах солдат и матросов, защищавших Севастополь, не было дикого страха и безграничного отчаяния от осознания безнадежности своего положения, брошенности Верховным командованием на произвол судьбы. Вместо всего этого была горечь и боль от понесенных потерь, была ярость и злость на врага, была обида за невозможность ответить равноценным ударом. Однако больше всего, у них было решимости отстоять город от вражеских полчищ, и готовность ради этого биться с ними до конца.
С тем, что противник превосходил авиацию Крымского фронта своей численностью, и спорить с этим было трудно и глупо. Силы VIII корпуса 4-й воздушной армии рейха прочно оседлали небо, и выбить их оттуда было чрезвычайно трудно, но это не означало, что советские летчики отказались от борьбы.
Временно выдвинув на передний край борьбы с бомбардировщиками противника средства ПВО, они сосредоточились на прикрытии транспортов и боевых кораблей, доставлявших в Севастополь боеприпасы и маршевое пополнение. Не проходило дня, чтобы самолеты противника не несли потери от действий наших летчиков, что приводило в бешенство Рихтгофена и Манштейна, желавшего установления полной блокады Севастополя.
Регулярные приходы в бухты крепости кораблей и потери авиации заставляли фашистское командование нервничать и перебрасывать с сухопутного фронта на его морской участок все новые и новые подразделения, тем самым ослабляя ударное силы корпуса.
Не все гладко обстояло и у осадной артиллерии. Превосходя противника по числу стволов и степени калибра, немцы никак не могли добиться ответного артогня по своим позициям, для выявлений позиций советских батарей. Единственные, чьи 'адреса' им были хорошо известны, являлись береговые батареи в северной и южной части Севастополя, получивших на немецких картах обозначение 'Максим Горький I' и 'Максим Горький II'. Все остальное, включая прибывшие на кораблях гаубицы большого калибра, проводили пристрелочную стрельбу по позициям врага, успешно скрывая от его наблюдателей свое местонахождение.
Генерал Казаков только тем и занимался, что размещал прибывшие пушки по секторам обороны, укрывал их и проводил пристрелочные стрельбы. Особым его вниманием пользовались гаубичные батареи, которым со дня на день предстояло вступить в схватку с врагом. Их как всегда было мало, но и то, что было, могло нанести врагу серьезный урон.
Каждый день, обобщая приходящие в штаб обороны разведывательные данные из различных источников, Рокоссовский вместе со своим штабом пришел к определенным выводам.
Исходя из того, что Манштейн делал основной упор на артиллерию и авиацию, командующий предположил, что противник не имеет серьезного превосходства в живой силе.
- Почти год, сражаясь с немцами, я сделал один важный для себя вывод. Противник никогда не воюет не имея численного перевеса. Рота не сражается с ротой, батальон с батальоном, полк с полком. Всегда немцам необходим численный перевес, а если его нет, то они пытаются ослабить противостоящую им роту, либо при помощи артиллерии и авиации, либо заслав в неё предателя провокатора для её разложения изнутри. Исходя из этого, все попытки Манштейна разрушить до основания наши оборонительные укрепления говорят об ограниченности его людских резервов, что подтверждается данными полученными от партизан и наших разведгрупп. Они не зафиксировали прибытие под Севастополь крупных соединений врага.
- Опасно недооценивать врага, - выразил свои опасения генерал Петров, - немцы большие мастера пускать пыль в глаза.
- В том, что мастера согласен. Они могут отлично замаскировать танки, пушки, склады и прочие секретные объекты, но вот спрятать целую дивизию, а тем более две или три очень трудно. А, что касается недооценки противника, то этого у меня нет и в мыслях. Немецкий солдат, очень хороший солдат. Смелый, храбрый, дисциплинированный и в меру инициативный, а вот командиры у них плохие. Отказываясь сражаться ротой против роты, они внушают своим солдатам скверную мысль об их слабости против наших солдат. Что одолеть нас они могут лишь большим числом или при помощи измены, а это опасная червоточинка, которая, в конечном счете, обернется страшным поражением для немцев. В самый ответственный момент солдат спасует, найдет тысячу и одну причину не выполнять приказ.
Рокоссовский говорил негромко и спокойно, внушая собеседнику уверенность в сказанные им слова не громким голосом и ярким образом, а стройной логикой и правдой жизни. В кожаном плаще, без знаков различия он был совершенно не похож на того плакатного героя, что одним своим видом должен был убеждать всех и вся в скорой победе над врагом, малой кровью и на чужой территории.