Он стоял, облокотясь на высокий каменный парапет над бухтой. Близко никого не случилось, чтобы спросить, куда делись остальные шесть судов и действительно ли что-то там такое с мачтами, или ему только так кажется.
Вдруг Зарубин увидал большой пароход «Громоносец», шедший на сближение с кораблем.
Вот он сделал поворот, надымил из трубы черным дымом в небе, вспенил кормою воду в бухте, и странно, и неожиданно, и оглушительно грянул с него орудийный выстрел…
Ниже полосы черного дыма отплывал от него клубами белесый пороховой дым… И еще орудийный выстрел… И еще один… И корабль «Три святителя» вдруг покачнулся, пораженный несколькими ядрами в подводную часть, мачты его упали, и на глазах Зарубина он стал погружаться: сначала медленно, потом быстрее, быстрее… наконец, исчез в воде. И Зарубин понял, что его корабль просто расстрелян и затоплен сознательно, по приказу, так же затоплен, как и остальные шесть…
Больному, изувеченному, слабому, старому, ему стало страшно, как малому ребенку, и, уткнув лицо в руки, лежащие на парапете, он зарыдал, как ребенок.
Глава седьмая
Фланговый марш
Отставить генерала Кирьянова от командования дивизией Меншиков не имел полномочий. Он даже не просил об этом и в том донесении царю, которое повез Грейг; когда же 11 сентября в полдень получены были депеши, что армия союзников оставила, наконец, Алминскую долину и направляется к реке Каче – вдоль берега моря, как и раньше, – Меншиков приказал Кирьякову с его отрядом двинуться, обогнув Северную сторону, и быть авангардом армии, назначение которого – наблюдать за противником, а князю Горчакову приказано было вести свой отряд как ядро армии на Инкерманские высоты.
Этот вывод войск из Севастополя, для того чтобы не дать союзникам запереть в крепости полевые войска, а, напротив, сделать из этих войск для союзников угрозу их флангу и тылу и сохранить связь Севастополя с остальным Крымом и, значит, с Россией, и был началом отмеченного впоследствии в истории военного искусства флангового марша Меншикова.
Теперь, когда между бухтой и открытым морем выросла непроходимая баррикада из затопленных судов, Меншиков мог быть спокоен за целость матросов и судовых орудий: взгляды даже самых воинственных флагманов поневоле обращались теперь с моря на сушу.
Но он издал еще два приказа: приготовить к затоплению так же и все новые корабли, чтобы не достались союзникам в случае, если атаки отразить не удастся; двум же Аяксам Черноморского флота стать во главе сухопутной обороны: Корнилову – северной части Севастополя, Нахимову – южной.
Командовать всем севастопольским гарнизоном в свое отсутствие Меншиков назначил снова Ветреную Блондинку – Моллера.
Получив приказ, Нахимов тут же направился к князю. В парадной форме с большей частью своих орденов, он был торжественно-решителен.
Он стоял официально навытяжку перед главнокомандующим и говорил, против обыкновения, почти без запинок:
– Вы изволили, ваша светлость, зачислить меня в сухопутные генералы, но я – вице-адмирал-с! Я ничего не знаю ни в саперном деле, ни в деле обороны разных там бастионов-с… Я могу по своей неопытности во всем этом-с наделать таких непозволительных ошибок, что… что мне их никогда не простят-с!.. Вместо пользы я могу принести огромнейший вред-с, чего я боюсь!
– Пу-стя-ки! – Меншиков сделал гримасу. – Всякий вице-адмирал равен по своему чину генерал-лейтенанту. Кроме того, у вас под командой будут ваши же матросы, вам очень хорошо известные… Так что вы, Павел Степанович, напрасно волнуетесь.
Однако Нахимов продолжал обдуманно:
– В воинском уставе, ваша светлость, есть статья, прямо запрещающая назначать адмиралов на должности сухопутных генералов, так как это две разные военные специальности-с… Ведь никому не придет в голову сухопутного генерала вдруг взять и сделать адмиралом!
– Однажды, – сухо отозвался Меншиков, – это пришло в голову ныне царствующему монарху, и ваш покорнейший слуга, – он ткнул себя пальцем в аксельбант, – из сухопутных генералов сделан был адмиралом, о чем вы, как видно, забыли!
Нахимов действительно забыл об этом, поэтому был очень сконфужен и покраснел даже.
– Виноват, ваша светлость, я упустил-с, да… совсем упустил это из виду-с.
Тут он подумал, что князь, пожалуй, не поверит, будто он говорил без всякого умысла; что князь может найти в его словах намек на проигранное Алминское сражение, которое мог бы выиграть настоящий, коренной сухопутный генерал, – и покраснел еще гуще.
Меншиков заметил это. Он сказал полушутливо-полусерьезно: