Останки «ниссана» валялись безнадежным хламом. Нечего было и думать собрать из этих фрагментов что-то цельное. Пожав плечами, я принялся методично уничтожать их, распыляя в прах.
– Зря, – сказала Веда, поглядывая в мою сторону. – Фантом все равно останется. Отследить могут.
– Кто?
– Кто-нибудь из его сообщников. Если бы ты не убил его – смогли бы допросить.
– Думаешь, нас преследуют? И есть другие?
– Но он же тут явно не один.
– Почему? – спросил я. – Возможно, и один. Мы не знаем, что тут происходит.
– Ты о себе во множественном числе?
– Слушай, – произнес я, – перестань изображать таинственную даму с карточной колоды. Тебе не идет. Я же знаю, какая ты.
Пальцы Веды, до этого двигавшиеся над ранами Иного, застыли. Она повернулась ко мне, улыбнулась со снисхождением.
– Порою я забываю, что ты старше, чем выглядишь, – заметила она. – Все эти твои метафоры. Твои позы, манеры ругаться. Все это так… ретроспективно. Слишком старо, чтобы казаться чем-то теплым и ламповым, и слишком ново, чтобы производить впечатление битого жизнью циника. Ты застрял между поколениями, Темный.
– Не я один.
– Да, – вздохнула она, поднимаясь. – И я такая же. В равной степени могу описать, кто такие Коля Герасимов и Кори Тейлор. Я все еще выгляжу на двадцать?
– Веда…
– Помолчи.
Я послушался. Она стояла передо мной, глядя вниз с легкой грустью.
– Извини, – сказала она. – Я вспоминала время, когда мое имя, произнесенное твоим голосом, заставляло что-то трепыхаться внутри. Но сейчас оно прошло.
– У нас был уговор, – напомнил я. – Мне можно называть тебя так, как захочу.
– Да, – согласилась она. – Можешь. И с каждым разом ты обесценишь очередное светлое воспоминание. Можешь приступать, я не возражаю.
Кулон со знаком весов на ее груди заставил меня посмотреть чуть выше, в район воротника. Поверх блузки виднелись черные рисунки, словно мастерски выполненный несмывающийся боди-арт.
– Я не помню этих татуировок, – сказал я. – Их не было.
– А, это… – Веда закрылась ладонью и тут же убрала руку. – Это не тату. Это руны самоисцеления.
– Зачем они тебе?
– А почему бы и нет? В жизни всякое бывает. Ошибаются знакомые. Предают друзья. Отворачиваются любовники.
– Значит, это я мешаю уходу твоих воспоминаний, – проговорил я. – Всегда у тебя кто-то виноват. И как ты только стала Светлой…
– Помолчи, Воробьев.
– Почему? Почему я должен молчать?
– Потому что у тебя есть право молчать. Зачитать тебе права Миранды? Я давно стараюсь пробить нечто подобное в Дозорах Читы. Ты видел офис читинского Ночного Дозора? Хорошее место, и отапливают целых два часа в день. Спасибо, кстати, что ты меня туда поселил. Подумываю завести аквариум с рыбкой. Поставлю у холодной батареи. А рыбку назову Миранда.
Веда осеклась, глядя на мое лицо.
– Миранда не был женщиной, – сказал я.
– Ах да, точно, вспомнила. Это был бандит по имени Эрнесто Миранда. Здоровый латинос, которому впервые зачитали права при аресте. Кстати, он плохо кончил.
– Его убили во время пьяной драки в баре, – добавил я. – Вижу, ты все же читала книги, которые я подарил.
– Да, читала, – подтвердила Веда. – А что мне было с ними делать? Не выбрасывать же. Кому сейчас нужна современная британская беллетристика? Может, в библиотеку отдам. Ты видел библиотеку Читы? Там почти не сыро, и свет дают по два часа в день…
– Какой же ты нытик, Ведающая, – сказал я. – Ноешь не переставая с того самого дня. Может, ты стала такой при инициации? Или при рождении?
Она провела пальцами по лбу, будто пытаясь разгладить морщины, которых у нее не было и уже не будет никогда. Я смотрел на ее лицо и чувствовал боль. Простую, постоянную, равномерную боль.
Мы – Иные. Нам не дано видеть, как изменяются наши потерянные любимые. Людям проще. Терзающее чувство, рвущее на части все их нутро, может отступить, когда они встречают утраченную любовь спустя годы разлуки. Тогда они понимают, что объект обожания несколько изменился. Подернулись морщинами либо разгладились щеки, чуть округлились или же втянулись скулы, налет на зубах приобрел чуть другой цвет, волосы отросли или укоротились, талия расширилась или, напротив, с нее пропали столь милые сердцу объемы. Люди меняются. А с ними меняется и образ, прикипевший к человеку. И тогда любовь видоизменяется вместе с ним, пока или не пропадет с концами, или не перерастет в нечто новое.
У Иных такого нет. Если ты любишь Иного или Иную – пиши пропало. Потому что через день или через столетие, но ты увидишь его или ее в том же состоянии. Любые изменения будут носить косметический характер. Суть останется в той же форме – но отдалится от тебя еще больше через недосягаемый океан чужого, незнакомого тебе опыта. Особенно если твоя пассия – Светлая боевая волшебница. Особенно если ты сам – Темный боевой маг не самого высокого уровня.