Смущенно откашливаясь, Юрий Петрович вышел из-за юрты.
– Я тут, собственно, вот, – он подал Ичэ коробку, – на экспертизу принес.
– Что там? – не торопясь взять коробку в руки, поинтересовалась шаманка.
– Вчера я судил мышей и принес их тебе узнать, здоровы ли они.
– По-моему, это тебе нужна медицинская помощь. То, что ты говоришь, похоже на бред.
– Сейчас объясню.
И Синичкин рассказал о судебном процессе. В красках, в лицах и с эмоциями. Ичэ заливалась звонким смехом.
– Давно я так не хохотала. Ну, ты мастер развлекаться. Давай сюда твоих подсудимых, посмотрю на них.
Юра осторожно раскрыл крышку, заглянул внутрь, потряс коробку.
– Смылись. Пока я рассказывал, они прогрызли угол и убежали.
– Может, оно и к лучшему. Представляешь, сколько они натерпелись? Всем мышам в тундре теперь сообщат, что с тобой лучше не связываться.
Синичкин вдруг поскучнел. Бросил картонку в костер. Взгляд в землю опустил и потухшим голосом ответил: «Эта дырявая пустая коробка напомнила мне кое-что, о чём стыдно вспоминать».
– Видно, дело было давно, но тебе до сих пор больно.
– Не больно. Просто как подумаю – ведь мог загубить свою жизнь, – стыд берет и злость. На грани был.
Ичэ молча всунула в руки Юре глиняную кружку. Над горячим напитком вился пар с ароматом мяты и пустырника. Подкинула в огонь несколько толстых поленьев, села напротив и принялась чистить курительную трубку.
Синичкин еще помолчал, попил чай и, наконец, заговорил тихим, глухим голосом.
– Были мы тогда на межрейсовой стоянке в родном порту. Недавно вернулись, всё вроде ровно. Вахты идут, отчеты сданы, проверки проводятся. Ничего не предвещало. И тут рядовая инвентаризация по горюче-смазочным материалам. Я спокоен, у меня всегда всё под контролем было. Точнее, я так думал. Тут в штаб вызывают. И говорят: недостача у тебя на судне. Серьезная. На несколько миллионов потянет. Я говорю: «Да быть того не может. Обсчиталась ваша проверка. Ни капли у меня на судне не могло пропасть». Идем вместе с контролерами, мать их ети, три якоря им в…
– Куда идете? – уточнила Ичэ.
– Куда? На корабль мой. Там в трюмах емкости были с НЗ.
– НЗ?
– Неприкосновенный запас. А они пустые. Представляешь? Кто-то втихую слил. Мать его… женщина. Светит мне… Большие неприятности, короче. Мало того, что возместить надо, так и уголовка. В мозгах лихорадочно зудит: «Кто же крыса в моём верном экипаже?»
Начальник сроку мне дал три дня на решение проблемы. Или найти виноватого, или топливо должно вернуться сказочным образом.
Я пошел в кабак и насинячился в сиську. Знаешь, Ичэ, страшно разочаровываться в родной команде.
Служил у нас замполит или, как правильно, зам по воспитательной работе Барабанщиков. Ему с такой фамилией и должностью и прозвища не надо. Вот он своей фамилии очень соответствовал. Но иногда мог быть полезным. Вот и в этот раз.
Вытащил Барабанщиков меня из кабака, до дому дотащил и всё приговаривал что-то про офицерскую честь. Гнида штабная…
Наутро явился и доверительно так: «Такое пятно на репутации, хищение государственного имущества, халатность. Не отмыться. Повинитесь или сложите полномочия, с честью уйдите сами, – говорит, – товарищ пока еще капитан второго ранга. Может, военный трибунал и проявит снисхождение, уменьшит срок. Упустили вы команду, – говорит. – Никакого уважения. Из-под носа у вас корабль боевой растащат, а вы и не заметите».
Я его слушаю, и каждое слово на сердце отпечатывается. Лучше уж утопиться или в петлю, чем такой позор. Попрощался я в тот вечер с жизнью. Сидел на пирсе, слушал море, дышал соленым воздухом, смотрел на чаек и завидовал им. Свободные, беззаботные. Летят куда хотят. Гнездо построят, птенцов заведут. А моя жизнь кончена.
Шаманка взяла у Синичкина пустую кружку, наполнила ее горячим напитком, что-то из фляжки туда добавила и снова ему в руки сунула. Сама села рядом, раскурила трубку и стала слушать дальше.
– Чтоб не так страшно было топиться, я выпил бутылку водки залпом. В мешок камней накидал, петлю приладил и сел на заброшенном пирсе, ждать, пока стемнеет. Еще одну бутылку с собой взял.
Ясно, какие мысли в пьяной башке бродили. Всё в памяти перебирал: и хорошее, и плохое. Сам не помню, как меня сморило. Очнулся я в каюте у стармеха – старшего механика, значит. А Барабанщиков уже в самых ярких красках растриндел команде, что командир у них вор и тюрьма по нему плачет. Поверили ему или нет – другой разговор.
Стармех у меня серьезный мужик, сразу понял, что его служба провисла. Спеленал он меня, как дитё малое, чтоб я больше топиться не удумал, и умотал. Долго его не было. Когда вернулся, сказал, что все-таки ошиблись проверяющие. На месте пропажа. До последней капельки.