Однако где-то к середине музыкальной композиции я начал нервничать. Сперва категорически не понимал, в чём же дело, сам себе изумлялся, потому что никогда не относился к числу болванов, ревнующих свою женщину к фонарному столбу или воображаемому другу. Да и к чему было ревновать, если она никогда не давала мне ни малейшего повода?.. Стоп – а почему вообще появились мысли о ревности? Из-за какого-то дурацкого танца?
Потом я осознал, что напряжена и супруга. Государь, корректно поддерживавший её то под локти, то за талию, улыбался свободно и непринуждённо, а она – нет. Может быть, что-то было в этом их лёгком светском разговоре? Что-то, обеспокоившее её и заставившее насторожиться меня?
Однако музыка довольно скоро закончилась, и государь, галантно округлив локоть, сопроводил Моресну ко мне. Корректно улыбнулся и ушёл танцевать со своей фавориткой. Я осторожно заглянул под низко сползшее покрывало. Жена приятно розовела, но губы были плотно стиснуты.
– Что случилось?
– Его величество…
– Ну?
Она глубоко вздохнула.
– Я думаю, мне удалось в допустимой форме дать понять, что я не хочу быть наложницей императора.
– А он предлагал?
Она взглянула на меня глубоким, вдумчивым, очень женским взглядом, который меня в ней всегда восхищал. В такие минуты мне казалось, что сама вековая мудрость, взращённая и взлелеянная представительницами противоположного пола, смотрит на меня из её глаз. И тайну, которую она хранит, мне не по силам разгадать. К моей радости.
– Если женщина не желает такого внимания к себе, она сделает всё, чтоб не допустить высказанного предложения.
– Хм…
– Мне кажется, я сумела показать, что государю лучше пощадить своё самолюбие и избегнуть отказа.
– Думаешь, у тебя могут быть неприятности? Он разозлился?
– От чего? – удивилась она. – Ведь в Империи миллионы женщин. Любая будет счастлива стать наложницей государя. Из-за чего же государю злиться?
«Любая – но ты-то не счастлива», – подумал я с откровенным самодовольством. Но озвучивать не стал. Тут приходится помнить об особом положении его императорского величества. Если бы правитель пожелал взять себе мою жену на время или навсегда, в этом по имперским меркам не было бы ни малейшей обиды мне лично. Пожалуй, равные мне по титулу и положению имперцы даже завидовали бы. Но уж уязвлённым я бы себя не имел права чувствовать. И сердиться на супругу – тоже.
Да я бы, наверное, и не сердился. В конце концов, уступить из страха, тем более, если при этом не ставишь мужа в сложное положение – поступок вполне простительный. Но сейчас мне было безразлично, почему она отказала – считая ли себя недостойной такой чести или опасаясь возможных проблем со стороны нынешней фаворитки, или не желая встревать в политику даже краешком. Она отказала, и я вправе был считать, что жена сделала это только и исключительно из любви ко мне.
Это ведь счастье – осознавать, что любимый человек любит тебя.
Вспоминая тот случай, я думал, что двадцать лет нашей совместной жизни с Моресной вполне увенчали то её доказательство любви, даже если доказательством любви поступок в действительности не являлся. Да какая разница… Иногда незнание – благо.
– Ты сожалеешь? – ляпнул я и пожалел.
– О чём? – Моресна посмотрела на меня с удивлением и лёгким раздражением. Её смущение в один миг могло претвориться во что угодно, это она умела. – Так ты решил танцевать со мной?
– Разумеется. – Мы вступили в танцевальный зал, и я подставил ей руку. – Ты хорошо себя чувствуешь?
– Вполне.
– Ты бледна.
– Я немного устала. Что вполне естественно… Ты уедешь?
– Видимо, да. Я должен буду сопровождать государя в его поездке.
– А я не могу с вами? Младшие вполне обойдутся без меня.