– Что сделали с пленником, кстати?
– Везём. А что с ним, по-твоему, надо было сделать? Какова твоя идея?
– Да нет никаких идей. Просто хочу задать ему несколько вопросов.
– По поводу численности их армии? Уже спрошено.
– Нет. По поводу мировоззрения.
Аштия подняла одну бровь – только у неё получалось сделать это столь изящно и многозначительно. Ни у кого больше я не встречал такой живой, такой назидательной мимики. Она здорово научилась выражать свои мысли безмолвно, и этот язык с ходу осваивали и начинали понимать все, кто близко общался с нею, а тем более работал. Я тоже этому когда-то научился.
– Зачем тебе нужно его мировоззрение?
– Потому что меня очень интересует, что он имел в виду, говоря о военной игре, которую мы начали первыми. Почему первыми-то?
– Представить нас виноватыми и оправдать вторжение.
– Им не надо оправдывать вторжение. Ну, подумай сама! Они совершенно иначе воспринимают жизнь, чем вы, или чем это делают у меня на родине. Они кочевники и, как ты сама сказала, постоянно ходили и ходят в набеги, для них это нормально! Да, мне проще это понять и вообразить. Он бы не сказал «военная игра», если бы им было нужно оправдание.
– Мне кажется, ты запутал. Объясни.
– Кстати, я согласен с тобой, и это действительно свойственно многим кочевым народам – видеть в постоянной войне обыденность, по сути, единственную цель в жизни, единственное настоящее развлечение. Нет, я не настаиваю, что наши оппоненты – агрессоры по своей натуре и так развлекаются. Просто любопытно узнать, какое же у них отношение к войне.
Аштия снова оглянулась с любопытством.
– Но ты ведь сам обрисовал его.
– Я лишь предполагаю. И хочу знать точно.
– Ты считаешь, для нас это важно – их отношение к войне?
– Да, считаю, что очень важно. Определяет, например, возможность договориться.
– Пока не возникает мысли о необходимости переговоров.
– Она может возникнуть. Особенно если их соотечественники – другие кланы – сочтут своей обязанностью вмешаться.
– Любопытное предположение. И опасное. Вести разговор о переговорах с врагом до того, как эту тему поднимет государь, может быть приравнено к предательству и государственному преступлению. Но, поскольку верю, что злого умысла ты не имеешь, признаю, что, пожалуй, теория имеет право на существование.
– Ты же прекрасно понимаешь, что может повернуться по-разному. Тем более что император здесь. И если события будут развиваться не лучшим образом, на переговоры придётся пойти. Так что стоило бы рассмотреть возможность переговоров прямо сейчас.
– Вот что мне точно не по вкусу, особенно после случившегося. Ты предлагаешь проглотить такое оскорбление, сделать вид, будто всё в порядке – и затеять переговоры?!
– Не тебе это решать. И не мне. Ты, как и я – военный чин. А война – лишь один из инструментов политики.
Она усмехнулась, не поворачивая ко мне лицо. Какой сдержанный профиль!
– Ладно. Считаем, что обменялись ударами на равных. С тобой бывает очень интересно вести дискуссию!
– Аштия! – окликнул император, и она увела своего пластуна от моего.
А я примерно в то же самое мгновение почувствовал тревогу. Не на пустом месте – услышал шум. Довольно смутный, на грани сознания, но опыт – великое дело, на учениях я привык слышать и воспринимать именно такие. Дозорные на фланге что-то обнаружили и спешат сообщить? Чушь, они не стали бы нарочито шуметь, иначе как в случае нападения на них. Причём внезапного нападения, и крупными силами, с которыми не справятся десять человек.