Нельзя болтаться тут, рассчитывая просочиться сквозь вражеские ряды. Надо уходить в дебри – и оставить надежду хоть кого-то о чём-то предупредить. Хоть как-то способствовать выживанию своей семьи.
Я вдруг осознал, что пла́чу. Давно мне не приходило в голову позволить себе эту слабость. Но мрак подступал к сознанию при одной мысли о том, что моей жене и детям придётся умирать, когда под напором вражеских орд падёт Ледяной замок, и как именно им придётся умирать. Становилось до тошноты холодно при попытке представить, что нет больше на свете моих малышей… Да и по более взрослым я убивался не меньше. Какая разница, сколько лет ребёнку, он остаётся близким, драгоценным человеком, пусть и одним из шестнадцати столь же дорогих.
Но без жены я просто не представлял себе дальнейшей жизни.
И я плакал, уткнувшись в траву, прощаясь с надеждой ещё когда-нибудь увидеть своих родных. Это было самым верным средством и способом – смириться с неизбежным, в мыслях своих принять это и действовать дальше так, как подскажет здравый смысл. Что ещё я могу сделать? Ничего.
Аштия потрогала меня за плечо, и новым открытием стало то, что я умудрился плакать во сне. И когда вообще успел уснуть – можно только гадать. Уже совсем посветлело, туман накатывал волнами, и казалось, будто лес вокруг нас утонул в снежном буране. Дрожь била такая, что впору было задуматься – здоров ли я? Впрочем, обычное дело в раннеутреннем лесу, расположившемся близ болота или реки. И единственное средство согреться сейчас – подняться, собраться и идти.
– Серге.
– Встаю.
– Слушай – ты ведь не знаешь, что там происходит. Может быть, с твоими всё будет хорошо.
– Я предпочитаю не питать себя пустыми надеждами. – Я сердито обтёр лицо. – Прости, что звучит грубо, но если потом эти надежды не оправдаются, останется только голову в зад засунуть.
– Кхм… Мда. – Она мягко улыбалась, и лицо её горело. Нет, явно не от смущения. Прослужив полжизни в армии, её светлость наслушалась всякого, такой простенький оборот речи не мог вышибить из неё румянец.
А значит, она рдеет по другой причине. И я, кажется, знаю, что именно она ответит его величеству, если, конечно, дочь её светлости не станет в позу: «Никогда и ни за что, или ты мне не мать». Сильно сомневаюсь, что Джайда поступит так. Для Империи ведь многожёнство – абсолютная норма, тем более если речь идёт о мужчинах знатных и властьимущих. А что государь изволит хотеть жениться на Джайдиной матери… Не на дочери же! Подумаешь!
– Мда… Прости.
– Ничего. И всё-таки тебе не стоит падать духом.
– Само собой. Дух в грязи испачкается и будет в ногах путаться. Надо подниматься. Аше – они наверняка знают, что император здесь. Они наверняка охотятся на нас, а девять человек против целой армии – даже если банально прятаться от чужих глаз, это увы и ах. Разве что мы сорганизуем такое укрытие, мимо которого можно будет годами маршировать и даже не догадаться, что тут кто-то засел. Но тогда мы просто перемрём от голода.
– Ты уверен, что враг знает о нас, хотя раньше был не уверен в этом.
– Тогда я забыл о бойцах Седара. И о самом Седаре. Вот уж они очевидно всё сказали, потому что их, очевидно, спрашивали правильно. Так что дела наши плохи.
– Думаешь, надо отступать на север?
– У нас есть какие-то ещё варианты?
– Мне сложно судить, я ведь плохо знаю здешние места. Где можно спрятаться?
– Всё-таки решила, что прятаться разумнее.
Аштия наклонила голову, как птица, оценивающая перспективное зёрнышко.
– Я думаю, нам хорошо бы спрятать его величество и попробовать в ближайшей деревеньке узнать новости. Крестьяне умудряются обмениваться новостями быстрее, чем курьеры императорской службы. Хотя, может быть, мы встретим твоих крестьян в лесу, особенно если они действительно столь успешно обмениваются новостями, как я предположила. Вернее, как мне хотелось бы.
– Даже не знаю… Никто из крестьян не ломанётся со скарбом, детишками и скотом навстречу армии захватчика. Только прочь.