– Разве существует хоть один мир, где они были бы равны?
Я пожал плечами, и, поколебавшись, всё-таки открыл банку трюфелей.
– Кто будет грибы? Все? Правильно – разбирайте… Миры-то? Ну, у меня на родине воины – отнюдь не элита. Да и крестьяне бывают разные. Если это преуспевающий фермер с многомиллионным оборотом и Лексусом, то до него не каждый офисный прыщ дотянется…
– С чем? Кто?
– Неважно.
Трюфели проскочили незаметно. Что уж такого в них особенного – я никогда не понимал. Тяга к простой пище сохранилась ещё с тех времён, когда вершиной кулинарного искусства для меня был удачно сделанный шашлык или хорошо прожаренные свиные рёбрышки под пиво. Не сказать, чтоб я знал, что такое голод, но есть меньше, чем требовало тело, приходилось. И потому куда выше ценил возможность просто вовремя и без затей утолить голод, чем поварские шедевры и всякий гастрономический выпендреж.
Впрочем, когда есть возможность наесться до отвала хорошо приготовленной и качественной едой, неважно, выпендрёжные ли угощения или простые, как каша на воде. Теперь, когда мы основательно набили животы и ополовинили продовольственные припасы, в будущее уже хотелось смотреть веселее, с верой в лучшее. Подумаешь, «гармошка». Разберёмся. И, в принципе, можно будет использовать даже рецепт Ремо. Мало ли, соус. Ради того чтоб благополучно добраться до дому, я готов обмазаться хоть дёгтем. И перьями поверх обсыпать.
Сергей едва дождался конца ужина и разрешения отправляться искать подходящее место для разлома. Мне пришлось везде его сопровождать – ходить в одиночку всё-таки было неразумно, даже в здешних явно безлюдных местах. Было скучно, ведь я не понимал в его действиях ровным счётом ничего. Ступая по криво наломанным корнями скальным кускам, прислушивался так внимательно, словно выслеживал зверя – человека обычно бывает проще услышать. Но вокруг царила тишина, даже птицы не спешили обозначать своё присутствие.
– Здесь, – сказал мой сын. – Если всё верно, то либо завтра, либо послезавтра где-то тут откроется разлом.
– Да? А я ничего не чувствую.
– Но ведь ты не обладаешь чародейскими навыками, – осторожно сказал Сергей. – Как же ты можешь тут что-нибудь чувствовать?
– Раньше-то чувствовал. А не обладал навыками в ещё большей степени, если можно так сказать.
– И что же ты чувствовал?
– Да поди объясни.
Однако чуть позже, в сгустившемся хрустальном полумраке северной полуночи, я вдруг ощутил нечто знакомое. Воздух дышал силой, с которой соперничали прохлада, наползавшая из влажных низин, темнота, оставлявшая возможность видеть, но лишающая права рассмотреть, тишина, погребавшая под себя, будто настоящая лавина. Природа могущественна и совершенна, она способна заставить человека прислушаться к себе и с собою смириться, однако в этой нотке, присоединившейся к общему звучанию мира, было что-то большее.
Магия, конечно.
Наверное, именно так мне и надлежало её чувствовать – на уровне инстинктов, подсознания. Это было ощущение, подобное душевному подъёму, замешанному в то же время на смятении и страхе – не животном, вполне абстрактном и даже отчасти возвышенном. Так, должно быть, ощущает себя впечатлительный человек, оказываясь рядом с действующим ядерным реактором или каким-нибудь иным средоточием дикой запредельной мощи, упиханной в скромные объёмы.
Я теперь знал, что магия – такая же основа окружающего мира, как и силы природы, имеющие выражение в том числе и в стихийных бедствиях. И так же, как они, магия способна уничтожить всё живое и сам мир разметать на клочки. А пока её могущество сдержанно ворочалось под ногами наподобие подземного огня, дающего начало вулканическому взрыву. Здесь располагалось жерло одного из таких «вулканов» – пока спящего. Но мой сын обозначил его, а чародеи, которым я плачу зарплату, скоро его вскроют.
– Этот выплеск нельзя будет ни от кого спрятать, – заметил я.
– Ну, во-первых, выплеск будет выглядеть вполне естественно. Да он и есть естественный, лишь отчасти спровоцированный, получивший толчок. А во-вторых – если даже заметят и решат проверить, то не успеют. Алек всё продумал.