До позднего вечера комбриг и военком разъезжали по отрядам.
Чамовская была набита пехотинцами и моряками. Бойцы отсыпались по избам и сеновалам, грелись у костров, варили в котелках картошку. Между кострами похаживали крестьяне. Многие из них были одеты уже по-зимнему - в теплых армяках и даже в полушубках.
Тихон Нестеров, румяный от холода, в драном черном зипуне, перетянутом красным кушаком, стоял под окном школы среди партизан и своих старых знакомых. В школе разместились разведчики. Драницын и начальник разведки Воробьев, сидевшие за одним столом в просторном школьном помещении, слышали все, что говорилось на улице.
- Отобрали у Фролкина имущество, вот он и стал белячком, - наскакивая на Тихона, кричал старичок в размахае с заплатами из рядна. Спереди размахай был почему-то обрезан, а сзади топырился, точно хвост, и старичок очень походил на прыгающую галку. - Зачем отобрали имущество? Не надо было брать!
- Да я бы своими руками твоего Фролкина обчистил, как липку! - кричал ему в ответ Нестеров. - Три кабака! Амбары!.. Кровососа жалеешь, Силыч. Не жалеть их, а бить Надобно.
- Бороны с тремя зубьями жалко, а ведь тут три кабака... Винища-то сколько! Понять надо!
- Ты лучше слушай меня, старый пьяница, - сказал Тихон. - Я тоже пью. А еще ума не лишился.
В толпе засмеялись.
- Да нет... правда ведь! - продолжал старик. - Купечеству да кулакам не привыкать стать, они всегда американцам да англичанам в пояс кланялись. Оттого и теперь ворота раскрыли: "Пожалуйте". Дескать, вместе грабить будем... Ах, мать честная, обдерут нас, простых мужиков! По миру пустят, да еще и насмеются над нами, ребята... надругаются над отчизной нашей. Что им, жалко русского человека? Когда жалели? Все в них продажно, бессовестно! И плохо будет, коли мы не ополчимся против них всем нашим обществом...
- Верно, батя! - сказал молодой партизан, стоявший рядом с Нестеровым.
- Фролкин! - повторил Тихон, передразнивая старика в размахае и все еще негодуя на него, хотя тот давно молчал. - Пускай я буду сирый и нищий, пускай буду белку жрать! Все возьми от меня... А не пойду под чужое ярмо, не склонюся. Нет! Потому что я русский...
- Верно, батя, верно! - послышались голоса.
- Ах, горластый мужик! - с восхищением проговорил Воробьев, отрываясь от бумаг. - Вчера Фролов требовал от меня агитаторов... Телеграмму в Смольный послали. Вот агитатор! Чего еще?
Драницын поднял голову, но ничего не ответил и снова погрузился в чтение бумаг.
Перед ним лежали донесения разведчиков. Разведчики побывали в деревне Шидровке и говорили с ее жителем Флегонтовым. Флегонтов часто ездил в Усть-Важское.
И по его рассказу бойцы писали: "В Усть-Важской орудует контрразведка союзников, прибыла она три дня тому назад, на особом пароходе. Каждую ночь расстрелы, расстреливают прямо на корме парохода. Трупы бросают в Вагу. На днях арестовали рабочего мельницы лишь за то, что нашли у него на комоде пачку старых советских газет. Арестован и расстрелян столяр Пряничников. На стене в его чулане был наклеен портрет Ленина, вырезанный из газеты. Люди исчезают среди бела дня. Пароход этот наводит страх на все местное население. Жители боятся даже подходить к берегу".
Со слов Флегонтова, разведчики также сообщали, что в Усть-Ваге ждут прихода военных судов, очевидно, больших, потому что строятся особые причалы. Прочитав это, Драницын тут же, на полях донесения, написал: "Проверить, что за суда, разведать дополнительно, сколько пушек, каков калибр...".
Дверь отворилась, и в помещение вошли партизаны. Их привел Нестеров. Среди партизан был и Силыч, старик в размахае, с которым Тихон только что ругался на улице. Одеты они были по-разному и вооружены чем попало. Драницыну сразу бросился в глаза молодой худощавый крестьянин, который не спеша оглядывал стены школы, ее оклеенный белой бумагой потолок, затем так же медленно перевел свой взгляд на людей, сидевших у стола. За плечом у него ловко и привычно висела охотничья двустволка.
- Откуда, товарищи? - спросил Драницын.
- С Прилук... С Борецкого общества... - послышались голоса.
Только худощавый парень с двустволкой молчал и все еще как бы осматривался. Взгляд у него был колючий, быстрый и жесткий. В его невысокой, поджарой фигуре чувствовалась сила. Рядом с ним стоял крестьянин лет сорока, богатырь, красавец, с большой, окладистой рыжей бородой и такими же волосами, подстриженными в скобку.
- Знакомьтесь, - сказал Нестеров, легонько подталкивая крестьянина к столу. - Шишигин... Приятель мой. Он пушку привез!..
- Пушку? - удивленно спросил Драницын.
- Да, - глухим басом ответил крестьянин, кашлянув в кулак и несмело подходя к столу. - У англичан украл... Трехдюймовая, заграничной работы. Я ее как украл, так сразу в землю зарыл.
- У меня в огороде, - сказал Силыч.
- У тебя? - усмехнулся Воробьев. - Да ты же против советской власти?
Силыч даже отступил на шаг.
- Что ты, дружок? - обиженно протянул он. - Я не против. А то, что имущество не тронь, - это справедливо. Вот у моей старухи две шубы-Партизаны засмеялись. Покосившись на старика, застенчиво улыбнулся Шишигин. Улыбнулся и молодой крестьянин. Но взгляд, который он метнул на Силыча, ясно говорил, что он относится к старику с пренебрежением и не считает нужным скрывать это.
- Ну что ж, товарищи, - сказал Воробьев. - Размещайтесь пока в Чамовской. Вы к нам в разведку? - обратился он к молодому крестьянину.
Тот немного помялся, потом оглянулся и тихо сказал:
- Не совсем так... - Наклонившись к уху Воробьева, он шепнул: - Секрет имею...
...Когда партизаны, предводительствуемые стариком Нестеровым, вышли из помещения, парень живо уселся к столику, за которым уже сидели Драницын и Воробьев. Пристально вглядевшись в каждого из них, блеснув своими острыми, прищуренными глазками, он горячо и таинственно заговорил:
- Я ведь оттуда... Через фронт перемахнул!.. Из-под Шенкурска я, житель деревни Коскары. Короче говоря, с Наум-болота, где нынче англичане и контрреволюция моя - Макин. Яков Макин.
- Крестьянин? - спросил Драницын.
- Да, - ответил парень. - Крестьянин... Старый род... С Летнего берега поморы. В эту волость перекочевали годов пять, не боле... Видите, товарищи, какое дело, - продолжал он, - у нас нынче царские времена вернулись! Вам, может, это и непонятно... А мужик уже чует, к чему клонится. Вилы подымает! Ненавистно нам, молодежи, это нашествие. И пожилые к нашему мнению пристают. У меня старик-отец, он мне сказал: "Благословляю тебя, Яшка. Иди с богом, не бойся. Постой, чем можешь, хотя б и жизнью, за народ. Пришли студеные, лихие времена...". Вот как батя думает. И даже иконой окрестил... - Макин ухмыльнулся.
Затем он стал рассказывать, что в Шенкурск и в деревни по всей Шенкурской волости вернулись старые арендаторы, купцы, лесопромышленники, царские чиновники и полицейские, что снова подняли голову кулаки и богатеи, в руки которых опять перешли все угодья и леса.
- С цепи сорвались, паразиты бешеные, - говорил он. - Злобу вымещают!.. А я ведь немножко просвещенный человек: три класса имею, статьи читал. Меня один ссыльный еще в царское время азбуке учил... Так надо понять, что гроза пришла... - тяжело вздохнул он. - Биться надобно. А то позорно в кабалу попадем, как египетские рабы. Это факт.
Воробьев и Драницын слушали, не перебивая. А Макин, будто изголодавшись по откровенному разговору, жадно, без конца рассказывал о введенных чужеземцами порядках:
- Они еще покамест мажут медом... Понятно, только богатеям по губам! А уж плеть-то над нами, над бедняками, работает... Вот намедни, у нас же в деревушке, заходят в одну избу американцы, спрашивают:- "Большак здесь есть?" - А старушка отвечает: "Как же, есть". - У нас большаком стариков называют. Ну, слезает этот старичок с печи и тут же в избе солдаты его пристрелили на месте. Вот какие случаи бывают. А уж про грабежи и не говорю - обыкновенное дело. Дак вот мы не желаем, чтобы это иноплеменное нашествие укоренилось. Восстает народ, товарищи. Нет оружия!.. Что солдаты принесли с войны, зарыто было, мы теперь все собираем понемножку. Создаем партизанский отряд. И пришел я к вам, товарищи, узнать, что думает советская власть. Мы, кроме белых газеток, ничего не видим. Ложь!.. Кругом ложь сейчас в наших местах. Правду хочется узнать... Что решила советская власть?