На болотистой лужайке стояла группа бойцов. Одни из них прятались за деревьями от ветра, другие разжигали в ельнике костер.
Павлин направился к этим бойцам.
- Греетесь, ребята? - спросил он.
- Греемся, - ответили бойцы. - Пожалуйте к нам, товарищ Павлин, к огоньку поближе...
Разбросав немного хворост, один из бойцов сунул в него зажженную бересту. Ее мгновенно скрутило, огненные язычки побежали по ней, костер затрещал, отовсюду поползло пламя, и охваченная им сырая хвоя густо задымила.
Вдруг, в ельнике затрещали ветки и послышались чьи-то шаги.
Люди насторожились. Из-за елок вышел и шагнул к огню командир роты Бородин с забинтованной головой. В подоле рубахи он притащил печеной картошки и вывалил ее на колени одному из бойцов.
- Кушайте, ребята, - громко сказал он. - Тепленькая. Подкрепляйтесь. Завтра в бой идти.
Осмотревшись, он увидел командира бригады и поздоровался с ним.
- Что с тобой, друг? - спросил Павлин, показывая на его забинтованную голову.
Бородин улыбнулся:
- Сегодня ночью ящики с патронами выгружали. Неаккуратность произошла... Ящик скатился.
- Что ж ты на госпитальное не пошел?
- Успеется, товарищ комбриг. Сейчас не до госпитального. Гнать надо эту сволочь, сами знаете. Уму непостижимо, что делают. Я сейчас на такую картину нарвался, вспомнить страшно.
И Бородин рассказал Павлину, что за перелеском он повстречал разведчиков, которые тащили на носилках старика с выколотыми глазами. Старик попал в неприятельскую контрразведку... Там его и обработали...
- Да так обработали, товарищ комбриг, - Бородин невольно поежился, вчуже страшно...
- Насмерть, что ли? - спросил Павлин, сразу подумав о Нестерове.
- Жив пока что, - ответил ротный. - Старик! А кто такой, не знаю...
Но Павлин, уже не слушая Бородина, побежал по болоту.
Госпитальное судно стояло у крутого берега, поросшего густой травой. Желтые огоньки от иллюминаторов были видны издалека.
Павлин быстро поднялся по трапу. В нос ему сразу ударил резкий запах лекарств.
- Где у вас операционная? - нетерпеливо спросил Павлин у дежурного санитара. Дежурный подвел его к затянутым марлей стеклянным дверям салона. Павлин уже взялся за ручку, но дверь раскрылась, из салона вышел доктор Ермолин в испачканном кровью халате под руку с бледным, как полотно, Андреем. Увидав командира бригады, Андрей бросился к нему:
- Как хорошо, что вы пришли, Павлин Федорович! Пойдемте куда-нибудь, я вам все расскажу...
- Мы ведь в самой Шидровке были. Я все ждал - не покажется ли кто-нибудь с того берега... Из Усть-Важского. Час обождал, .два, три. Четыре часа прошло. Никого нет! Я уж решил сам махнуть туда. Есть у меня один адрес. Флегонтов покойный дал. Была не была, думаю, если не выручу старика, хоть узнаю, что с ним. Вдруг является ко мне Сахаров, шидровский крестьянин... Лодку, говорит, прибило к берегу. В ней кто-то кричит. Мы побежали... Тихон! Весь в крови.
- Долго его держали в контрразведке?
- Почти сутки. Пытали, мучили. Потом выкололи глаза и бросили в лодку. С запиской: "Другим наука". Павлин Федорович, это же - зверство сплошное! Я двух жителей привез из Шидровки, они видели все. То есть не все, а как вчера старика волочили. Пойдемте к ним.
Они спустились на нижнюю палубу.
Сахаров, бородатый крестьянин в брезентовом плаще, сидел на нарах. Правая рука его была забинтована до плеча. Он держал ее поднятой, видимо, для того, чтобы кровь оттекала от кисти.
Возле нар стояла пожилая крестьянка в теплом платке; к ней прижималась девочка лет семи.
- А его кто? - спросил Андрея Павлин.
- Они же. Солдаты из англо-американской разведки. Измученное лицо Сахарова было похоже на серую бумагу.
- Исполосовали ножом, - медленно говорил он. - Когда вчерась тащили старика, я заступился. И сказал одному: "Чего вы лютуете, черти?" Только всего и сказано было. Вот и получил на орехи. Онисим, брательник, стал меня защищать. Избили его до бесчувствия и увезли с собой на пароход. Погибнет парень.
- К нам в Шидровку белые вчерась прибежали, - заговорила женщина.
- Ты не путай, - сказал ей Андрей. - Старика вели англичане?
- Ну да, англичане. А потом прибежал белый, что по-всякому говорил по-нашему и не по-нашему, как хочешь... Вот натерпелись страху-то...
Женщина вытерла пальцами губы и одернула платок, который был завязан у нее по-татарски - в два конца.
- Это прибежал Голанд-сын... Сынок купецкий с Онеги, - объяснил Сахаров. - Англичане тоже, обруселые только.
Потрясенный рассказом Сахарова, Павлин опять поднялся на верхнюю палубу.
В докторской каюте сидел за столом Ермолин и писал медицинский акт.
- Где старик? - спросил Павлин прерывающимся от волнения голосом. - Я хочу повидать его... Можно? - он взглянул на хирурга.
- Можно... - ответил Ермолин. - После перевязки старик успокоился. Я дал ему наркотик. Зайдите ненадолго. Это также подымет его жизненный тонус...
- А как его общее состояние?
- Сильный старик... Думаю, что выживет. В здешних лесах есть такие старые сосны. Растут в самой чаще, на горках. Вцепятся всеми своими корнями в почву, попробуй оторви...
...Павлин слушал неторопливый и спокойный рассказ Тихона Нестерова.
Старик полулежал на койке, глаза у него были забинтованы, лицо представляло сплошной сине-багровый кровоподтек.
- Я что толкую... - шептал старик. - Еще не целиком дошел народ... Да, и в темноте нас держали. Что мы видели: лес да болото! Ну, чертей иногда, когда выпьешь, - старик усмехнулся. - Лесной народ... А все-таки в нем есть душа! Знает, что нельзя ему терять советскую власть... Вы это принимайте во внимание, Павлин Федорович. Вы увидите: у Яшки Макина много будет народу. Ружья только партизанам дайте...
- Обязательно, - сказал Павлин. - За советы спасибо.
- Нет, Павлин Федорович, какой я советник? Сам я не то, чтобы мужик путный. Да и счастья мне не было. А сколько я повидал, боже мой...Кулаку-богатею дальше своего двора и глядеть не хочется. А для меня мир - вольная волюшка.
Старик улыбнулся, и странно было видеть улыбку на его израненном багровом лице.
- Ей-богу, сквозь горе, как в очки, все видишь. Счастливые да сытые жизни не видят.
- Да, да, да! - говорил Павлин. - Понимаю! Так бы и сидел у тебя, да пора идти... Ну, дедушка... поправляйся! - Павлин крепко пожал руку Тихону. - Поправишься, я напишу в Вологду, чтобы тебя как следует лечили и чтобы о тебе была полная забота.
- Любка приедет... Она сюда рвется.
- Что Любка? Мы должны позаботиться, - сказал Павлин. - Обо всем напишу. Ты за свою судьбу не тревожься.
- Спаси бог! - ответил старик. - Не надо. Не люблю никого отягощать. Я еще что-нибудь сам промыслю, Павлин Федорович. Мы, простые люди, жить умеем. Спасибо вам, что пришли. Премного благодарен.
- Ну, встретимся. Буду в Вологде, в штабе, разыщу тебя. Прощай, Тихон Васильевич.
- Прощай, Павлин Федорович. Всего хорошего вам во всех ваших делах.
Старик, несмотря на страшную слабость, приподнялся немного и лег, опираясь на локти.
- Да, знаешь, что я надумал? Как ты прикажешь, Павлин Федорович, так и сделаю, коли бог смерти не даст... - слабым голосом сказал он. - Ох, воры, дети собачьи! - Тихон схватился за грудь. - Мутит. Слушай, Федорыч! Есть еще люди, не знают: каково оно, заморское вино. Выживу - побреду я по избам, по людям. Научу людей, что сам испробовал. Ну, что скажешь?
- Мудро решил, дедушка. Ну, прощай, родной!
- Вот утешил.
- Лежи, лежи, Тихон Васильевич!
В это время дверь скрипнула и в каюту заглянул Фролов; позади него стоял Андрей.
- Кто там? - вдруг сказал старик.
- Это Павел Игнатьевич и Андрей, - ответил Павлин. - Они только на минутку... Издали поглядеть на тебя.
- Нет, нет, господи, - обеспокоился и обрадовался Тихон. - Заходи, Игнатьич! А я слышу дыханье, да не могу признать, чье. Жив я! Давайте руку! Копошусь еще. Андрей, ты здесь? Голубь, садись сюда... - старик похлопал рукой по одеялу.