Он рассказал, что в конце сентября на острове сменился гарнизон, французские матросы с крейсера "Гидон" уехали на родину и вместо них появились английские солдаты.
- Новый комендант - англичанин... Врач тоже из англичан, шкура подстать коменданту! Не доктор, а палач... Пришедших к нему за помощью он избивает стэком. Из-за этого врача, говорят, десятки людей ушли в могилу.
- Ты что пугаешь? - прикрикнул на Жемчужного один из заключенных в коротком летнем пальто, голова у него была повязана женской косынкой. Егоров, зачем он нас пугает? Нарочно, что ли?
Плечистый, плотный мужчина с большой рыжей бородой и в дымчатых очках, к которому был обращен этот вопрос, посмотрел на своего соседа и ничего ему не ответил.
- Я не пугаю, - возразил боцман. - Навстречу опасности надо идти с раскрытыми глазами. Ишь, завязал уши! Заодно завяжи и глаза.
- Ты прав, Жемчужный... Надо знать все, что нас ожидает, - поддержал его Маринкин. - Но откуда ты все это знаешь?
- Докладывали ему, - высунулся опять человек в косынке.
- Моя природа такая: все знать... - с гордостью, шутливым тоном проговорил Жемчужный и улыбнулся, показывая белые ровные зубы. - Знаю я и то, что на Мудьюге заключенным положено получать по четыре галеты на брата, но всегда за что-нибудь штрафуют, и они получают по две. Знаю, что после Красной Армии там остался склад ржаной муки и этой мукой спекулируют нынче господа американцы и англичане. Я все знаю!.. Даже, что твоя фамилия Пуговицын! - со смехом проговорил он человеку в косынке. - Так что единственный выход у нас, братцы мои, - закончил боцман, - бежать с этого острова.
- Жемчужный дело говорит! - крикнул молодой матрос Прохватилов. Бежать, куда глаза глядят!
Человек в косынке, услыхав эти слова, будто перепугавшись чего-то, отошел от Жемчужного.
Егоров покосился на него и тихо сказал Жемчужному:
- Зря вы так открыто говорите о побеге. Все-таки здесь разные люди...
Эти слова задели Андрея, он посмотрел на Егорова, на Жемчужного, но боцман только махнул рукой и сказал:
- Эх, товарищ Егоров! Наше дело - бегать, их дело - ловить. А бежать все-таки надо! - шепотом прибавил он, наклоняясь к Егорову и к доктору. Нет такой силы, которая могла бы нас сломить. И остров этот тоже нас не сломит. Надо всем нам, товарищи, сговориться и бежать.
- Верно, Жемчужный! Все это верно! - сказал Егоров. - Но прежде чем устраивать такой массовый побег, надо о многом подумать. В одиночку такое дело не делается! Прежде всего, об этом не кричат... А то и сам не спасешься и других подведешь под расстрел. Надо нам и на каторге жить организованно. Понятно?
Егоров снял свои дымчатые очки.
Глядя на измученное лицо с большими синими кровоподтеками под глазами, трудно было узнать в Егорове бывшего председателя Шенкурского совета. Он словно сразу состарился. Только умные живые глаза блестели попрежнему молодо. В них чувствовалась непреклонная воля.
Егорова состарила тюремная камера. Десять дней подполковник Ларри вместе со своими подручными допрашивал его, изощряясь в побоях и пытках. От Егорова требовали, чтобы он выдал местопребывание успевших скрыться шенкурских большевиков, в частности партизана Макина, и указал склады спрятанного оружия. Десять дней Егоров молчал, но это молчание дорого обошлось ему.
Боцман знал, что в Шенкурске Егоров пользовался безграничным авторитетом. Такой же авторитет приобрел он и в тюрьме. Ему невольно подчинялись даже и не знавшие его люди.
Выслушав Егорова, Жемчужный коротко спросил:
- Дисциплинку хотите?
- Да, хочу, - ответил Егоров. - Без нее мы пропадем.
Боцман задумался.
- Что ж... - негромко сказал он, - это резон! Это вы, пожалуй, не зря советуете.
Достав нож, ловко припрятанный при обыске, Пуговицын и Прохватилов начали дележку хлеба. Каждый получал не больше одного куска. Прохватилов, не глядя на куски, выкрикивал фамилии, Пуговицын выдавал.
- Интервенты будут нас так кормить, чтобы мы подохли... - горячо говорил тем временем Базыкин. - Голодом они хотят заменить массовые расстрелы. Бороться с тяжкими испытаниями, которые нас ждут, мы можем только путем организованной, взаимной поддержки. Товарищ Егоров прав... Дисциплина прежде всего.
Когда "Обь" приближалась к Мудьюгу, было уже темно. Трюм залило, и заключенные перебрались на палубу. Не дойдя трехсот-четырехсот саженей до берега, дырявая баржа наполнилась водой и застряла на мели. Ее отцепили. Пароход отошел, конвойные погрузились на лодки, а заключенным было приказано прыгать в воду. Они брели к берегу по горло в ледяной воде. На берегу их ждали солдаты. Одетый в шубу крикливый лейтенант, приняв заключенных под расписку, повел их к лагерю. Дрожа от холода, в мокрой одежде, люди едва тащились по дороге. Шествие замыкали американские солдаты-конвоиры.
Тут же, осматривая всех вновь прибывших, гарцевал на рыжем гунтере английский офицер с опущенным под подбородок лакированным ремешком фуражки...
Когда последний заключенный прошел мимо офицера, он дернул поводья и погнал лошадь вперед. Рыжий гунтер помчался по дороге, отбрасывая задними ногами жирные комья глины.
Андрей запомнил лицо этого офицера, белое и круглое, как тарелка, с выступающей вперед, точно вывернутой нижней губой.
- Кто это? - спросил он у встречного русского солдата. - Не комендант?
- Комендант... - озираясь по сторонам, уныло ответил солдат.
- Видать, и тебе, парень, здесь не сладко, - усмехнулся Жемчужный.
Кто-то из заключенных засмеялся. Солдат испуганно отскочил в сторону. Андрей подумал: "Смеяться? Здесь?"...
Лагерь был обнесен колючей проволокой в несколько рядов. Приземистые одноэтажные бараки, сколоченные из досок, стояли на пустыре. Возле одного из этих бараков бродили люди с опухшими, изнуренными от голода лицами. Их загнали в барак, как только новая партия заключенных появилась на дворе. Неподалеку от лагеря, за колючей проволокой, чернели кладбищенские кресты.
- Видишь, Жемчужный?.. - сказал Андрей. - Это все жертвы Мудьюга.
Жемчужный взял Андрея за плечи и резким жестом повернул его к себе.
- Не надо... Не смотри туда. И брось об этом думать! Мы будем бороться, мы выживем, - нахмурившись, проговорил боцман.
У входа в барак стоял дородный англичанин в военном плаще. Из-под плаща виднелся красный шнур от пистолета. Чем-то возмущаясь, крича и багровея от собственного крика, англичанин тыкал пальцем в грудь дежурного офицера, который должен был принять вновь прибывших.
- На обыск становись! - закричал дежурный офицер.
- В тюрьме уже обыскивали... Безобразие! - раздались голоса.
- Не разговаривать! - крикнул офицер. После обыска заключенных погнали в барак.
Егоров остался стоять у входа.
- Ты что? - накинулся на него офицер. - Иди, а то лучшие нары расхватают.
- Я хочу переговорить с начальством. Передайте ему.., - Егоров кивнул на дородного англичанина, - чтобы всей партии немедленно был выдан дневной рацион. Люди сегодня еще ничего не ели.
- Подумаешь, господа! Поголодаете денек - другой, не велика важность, ничего с вами не сделается, - ухмыльнулся офицер. - На ваше довольствие еще не заготовлены списки.
- Не заготовлены, так заготовьте... С вами говорит староста барака! Если пища не будет выдана, я не ручаюсь за порядок, - заявил Егоров. - Мы не просим. Мы требуем. Учтите это...
Не дожидаясь ответа, Егоров спокойным шагом направился в барак. Через полчаса требование его было выполнено. Очевидно, решительный тон Егорова произвел должное впечатление, и офицер, не желая, чтобы на его дежурстве случились какие-либо беспорядки, приказал солдатам притащить в барак ящик с галетами и бочку с тепловатой, напоминавшей болотную тину водой. На каждого заключенного, как и предсказывал Жемчужный, пришлось по две галеты. Все-таки это была хоть какая-то пища.
На море подымался туман. Ночь уже прильнула к окнам. Разговоры среди заключенных постепенно прекратились. Усталость брала свое. Наступила тишина, которую время от времени прерывали стоны и кашель. Со двора глухо доносилась английская речь. В сенях беспрерывно, как маятник, шагал часовой.