Чесноков жил теперь за городом по чужому паспорту, работал в лесопромышленной артели. Никто, кроме самых близких людей, не узнавал в малообщительном, степенном счетоводе прежнего Чеснокова, старого коммуниста и депутата Архангельского Совета...
- От своих что-нибудь имеешь? - спросила его Шурочка.
- Ничего, - Чесноков вздохнул. - Знаю только то, что рассказал Потылихин: живут в Котласе.
Они помолчали.
- А праздник девочкам ты все-таки устроила! Хороша елочка?
- А ты откуда знаешь?
- Знаю... Молодчина! Надо было их побаловать...
- Принес неизвестный какой-то человек, - зарумянившись, отозвалась Шурочка. - Накануне рождества. В сочельник. Никого из нас дома не было. И записочка приколота: "А. М. Базыкиной". Для девочек это было огромной радостью... Словно действительно дед Мороз побывал. Чесноков усмехнулся.
- Да уж не ты ли это, Чесноков? - пристально посмотрев на него, спросила Шура.
- Честное слово, не я, но ребята мои... Транспортники. Ты знаешь, Шура... Вот сейчас, в дни бедствия, особенно ясно, как ребята нами дорожат. У самих ведь в кармане вошь на аркане, а собирают деньги для заключенных. Вчера опять передали деньги от рабочих судоремонтного завода. Это не шутка!
Наконец, пришел и Потылихин. Чесноков отвел его в дальний угол комнаты к окну, и они стали тихо разговаривать.
- Я вызвал тебя вот зачем, - начал Чесноков. - Нам надо устроить явку в самом ходовом месте. В центре! Чтобы могло собираться несколько человек сразу... И чтобы хвоста за собой не иметь.
- Ты уж не о нашей ли мастерской? - спросил Потылихин.
- Именно. Ведь у вас как будто и гражданские заказы принимают?
- Принимают.
- Чего же лучше!.. Вот и ширма! Но дело не только в этом. Надо встретиться судоремонтникам-большевикам. Соломбала - окраина, и частные дома там, как на блюдечке. Надо выбрать какое-нибудь официальное место. Здесь, в центре, где людно... Ну, понимаешь! За вашей мастерской ведь никакого наблюдения?
- Никакого.
- А как ты сюда пришел?
- Да уж не беспокойся, я конспирацию знаю. - Потылихин улыбнулся. Задами... И через забор!
- Ты сейчас должен быть, как стеклышко.
- Я и есть, как стеклышко. - Потылихин засмеялся:- Меня даже военное начальство уважает! Господа офицеры всегда со мной за руку... Полная благонадежность!
- Так вот, можно ли у вас в мастерской собрание организовать?
- Дерзкий ты человек!
- А что ж, Максимыч! Дерзость иногда бывает, самым верным расчетом.
Чесноков встал:
- Эту дерзость я со всех точек зрения обдумал... Никому никогда в голову не придет, что почти в самом сердце врага, в военной мастерской, собираются большевики. Когда у вас кончается работа?
- Солдаты уходят после пяти. Начальство позже четырех редко засиживается...
- Значит, в восемь или в девять можно назначить собрание! Да ты не беспокойся, я за народ ручаюсь... - сказал Чесноков, заметив, что осторожный Максим Максимыч колеблется.
- Коли ручаешься, хорошо... Будет сделано. А когда предполагаешь?
- На будущей неделе. Я тебе сообщу через Дементия. И приготовь-ка, Максимыч, доклад... - сказал Чесноков, набивая махоркой глиняную трубочку. Тема - общее положение... Да не у нас, а в стране... Что делается на юге, на Восточном фронте... Надо, чтобы товарищи знали о работе Ленина и Сталина. То, что происходит у нас в Архангельске, мы и без докладов знаем. Расскажи, что видел в Вологде... Как строится Красная Армия... Надо, чтобы доклад у тебя был боевой... крепкий, бодрый. Чтобы он поднял настроение у людей.
- Понятно!..
Они отошли от окна. Шурочка с тревогой вглядывалась в их лица.
- На Мудьюге как будто что-то случилось, - сказал Потылихин. Подробности мне еще не известны... На днях обещались сообщить.
Шура побледнела.
- На Мудьюге? - переспросила она дрогнувшим голосом.
- Ничего особенного, Шурочка, - успокаивающе заговорил Потылихин. Туда ездила комиссия из контрразведки. Какой-то неудачный побег... Вот и все!
- Фамилии какие-нибудь назывались? - спросила Шура.
- Козырев какой-то... Будь спокойна, Колю не называли.
- И Пигалль больше не приходил, - прошептала Шурочка, кусая посеревшие губы. - Вот уж три недели...
- Это еще ничего не значит, - сказал Чесноков. - Возьми себя в руки.
- С Колей плохо... - нервно сказала Шура. Она несколько раз прошлась взад-вперед по комнате. - Я это сразу почувствовала, как только Максим Максимович заикнулся о Мудьюге. Неужели расстреляли? Или привезли сюда, чтобы пытать?..
Шурочка, вернувшись домой, как всегда ласково поговорила с детьми, покормила их ужином, уложила спать, сама легла, но заснуть ей никак не удавалось. Перед ее глазами все время словно падал снег, высились какие-то скалы, шумели, сталкиваясь, ледяные глыбы, чернели волны, и в снежной пелене мерещился загадочный, страшный Мудьюг.
Утром она отправилась в контрразведку. Солдаты, которым, очевидно, только что дали виски, выходили из комендатуры с багровыми лицами и пели непристойную английскую песенку. Один из них, проходя мимо Шуры, ущипнул ее за подбородок и, думая что она не знает по-английски, сказал: "Ну что, красотка, поедем с нами делать покойников?".
Шура в ужасе отшатнулась. Солдаты с хохотом влезали в кузов грузовика. Кучка женщин и мужчин, добивавшихся чего-то у коменданта, смотрела на все это остекленевшими глазами.
После длинных просьб и переговоров ее, наконец, пропустили, но не к лейтенанту Бо и не к начальнику контрразведки Торнхиллу, а к подполковнику Ларри.
Покойно сидя в кресле, Ларри курил сигарету. Его замороженное лицо ничего не выражало. Глядя на него, Шурочка заволновалась.
- Я прошу у вас только принять посылку... Я узнала, что завтра на Мудьюг пойдет ледокол... Это мне сказали в порту. Нельзя ли воспользоваться этой оказией?
Разговор шел по-английски.
- Раньше мне разрешали, - прибавила Шурочка.
Губы у нее пересохли, но глаза смотрели на Ларри с таким же спокойствием, с каким и он смотрел на нее. Они словно состязались. "Я заставлю тебя дать мне разрешение, - думала Шура. - А если что-нибудь случилось, ты расскажешь мне, в чем дело".
В соседней комнате, где сидел лейтенант Бо, послышался какой-то шум. Дверь отворилась, и через комнату прошли два английских солдата-конвоира с винтовками. Между ними шел Пигалль. Вид у него был очень жалкий, он весь как будто съежился, яйцо Пигалля пересекали три тонкие, уже запекшиеся полоски от удара стэком.
- О, мадам! - почти не двигая губами, пролепетал француз и прошел мимо Шурочки.
Ларри поморщился. Ему было досадно, что Базыкина увидела арестованного сержанта.
- Вы подкупили нашего солдата, - сказал Ларри. - Он перевозил вам письма.
- Я не подкупала его, - бледнея и стискивая пальцы, проговорила Шурочка.
- Значит, он сочувствовал вам?
- Мы никогда не говорили о политике.
- Мы его расстреляем. Где вы с ним познакомились?
- Меня направил к нему лейтенант Бо. Ларри встал.
- Где мой муж? - спросила Шурочка.
- Здесь. В тюрьме.
"Здесь?! Господи... А Максим не знал!" - подумала она.
- До свидания! - резко сказал Ларри.
Шура вышла из приемной, стараясь держаться как можно тверже и прямее...
Архангельские газеты писали: "Большевики под Пермью разбиты, недалек тот час, когда войска Колчака соединятся с нашими северными войсками", "Третья большевистская армия панически бежит. Легионы чехословаков скоро появятся не только в Котласе, но и на берегах Двины. Тогда большевикам будет крышка!"
Эти предсказания вызывали бурный восторг у иностранцев. На заборах висели плакаты: "Рождество христово! Не забудьте: сбор рождественского сухаря для солдат Северного фронта продолжается". Зимние праздники проходили шумно, конечно, не на рабочих окраинах, а в Немецкой" слободе, где жили главным образом купцы и промышленники.