Чье-то лицо на мгновение показалось за оконным стеклом, и Фролов, еще сидевший в санях, тотчас услышал знакомый голос Сергунько.
- Ребята, комиссар приехал! - на весь дом кричал Валерий.
Оставив сани и попрощавшись с Касьяном и Крайневым, приезжие подошли к широкому крыльцу. Навстречу им выбежал радостный и взлохмаченный Валерий.
Кроме него, на крыльцо вышли Бородин, теперь уже командир стрелкового полка, и Жилин, списанный с флотилии и назначенный сейчас комиссаром в морской отряд.
- Ну, как, Жилин, твои морячки? - говорил комиссар на ходу.
- Хороши! Командиром у нас Дерябин. Помнишь его?
- Лихой матрос. Как же не помнить! Сам подписывал назначение.
- А где Гринева? Разве она не приедет на конференцию?
- Нет... В Вятке осталась.
Так, разговаривая, они оказались в комнате с двумя окнами. Вплотную к стене был придвинут длинный стол с разложенными на нем топографическими картами.
- Чайку, товарищ военком, да закусить с дороги, - предложил комиссару Валерий.
- Давай чаю! - сказал Фролов. - Да погорячей. Замерзли мы.
Бородин уже стоял с Драницыным у стола и докладывал ему о расположении частей, об их готовности к бою. Драницын, не теряя времени, проверял его доклад по карте и делал какие-то замечания. Фролов, не вмешиваясь в их беседу, пил принесенный ему Валерием чай и разговаривал с окружившими его командирами.
- А у тебя как дела? - обратился он к Валерию.
- Все в порядке, товарищ комиссар, - ответил Валерий.
Валерий командовал сейчас первым батальоном с приданными ему отрядом лыжников и конной разведкой Крайнева.
- Настроение боевое, товарищ комиссар, - продолжал Сергунько. Командир полка на меня не обижается.
Он помедлил и уже другим, неофициальным тоном добавил:
- Пока сидел в лесу, - еще ничего. А вот вы приехали да товарищ Драницын, будто еще кого-то не хватает...
- Андрея?
- Его... Словно брата потерял. Свыкся, что ли? Так жалко парня, сказать не могу. Я его даже во сне вижу, ей-богу!
- Есть сведения, что Латкин жив и находится в плену, - сказал Фролов. У белых или у англичан... Они считают его комиссаром.
- Откуда это известно?
- От перебежчиков.
- Там, в лагерях, такое зверство... - сумрачно заметил Жилин.
- Будем надеяться, что обойдется, - угрюмым голосом сказал комиссар.
- Что с Любкой будет? - Валерий опустил голову. - Говорить ей или нет?..
- Где она у тебя? - спросил Фролов.
- В лыжной разведке. Сегодня отправляю в тыл к противнику. Злая стала, как ведьма...
- Придется рассказать. Вот вернется из разведки, ты и расскажи.
Валерий тяжело вздохнул. Мысль о неизбежном разговоре с Любкой пугала его.
Через полчаса Фролов шел по селу, обходя растянувшийся воинский обоз; он разговаривал с людьми, придирчиво осматривая свое хозяйство. Но вместе с обычными, повседневными заботами в голове у него теснились и другие мысли, вызванные разговором об Андрее и Любке. Он думал о тех суровых испытаниях, которые выпали на долю почти всем без исключения участникам великой борьбы за свободу - старым и молодым, опытным и еще только начинающим жить.
Над входом в школу висело красное полотнище с надписью "Даешь Шенкурск!"
Войдя в сени, Фролов сразу столкнулся с Крайневым. Разговаривая с окружившими его делегатами, Крайнев горячился, спорил и, казалось, только ждал сигнала, чтобы немедленно броситься в бой с врагом. Фролов отлично понимал его состояние и перемолвился с ним несколькими дружескими словами.
На конференцию съехалось много коммунистов из других волостей. Они пробрались через линию фронта и хорошо знали, что такое власть интервентов. Фролов вспомнил, что еще осенью членов партии здесь можно было пересчитать по пальцам. "Растет наша сила, - с удовлетворением подумал он. - С каждым днем растет!".
К нему подошел широкоплечий подвижной белозубый мужчина лет сорока с окладистой рыжей бородой. Это был Черепанов, благовещенский коммунист, один из организаторов конференции. Он родился в Шенкурске, жил там, и в селе Благовещенском под Шенкурском американцы- его арестовали. Но Черепанов сумел убежать. Многие собравшиеся здесь люди приходились ему близкой или дальней родней. Его все знали, да и он знал почти всех.
- На десятки миллионов ограбили интервенты нашу шенкурскую сторонку, жаловался Фролову Черепанов. - Сколько лесу! Один Кемп, американский экспортер, на два миллиона золотых рублей увез лесных материалов и ни копейки не заплатил.
- Ну, лес чуток в запанях застрял. Морозы рано хватили! - возразил один из делегатов, бледный худощавый старик.
- А кудель? А лен? А кожа? А пушнина? Все подчистую вывезено. Миллионы награблены! Кемп, Варне... Шильде... Целая банда орудовала.
Конференция проходила в большой комнате, тесно набитой людьми. Президиум расположился за учительским столом, стоявшим возле классной доски. К доске было прислонено красное знамя Шенкурского Совета, вывезенное из Шенкурска еще прошлой осенью.
Выступавшие говорили коротко, горячо и просто. Их речи дышали готовностью к борьбе и верой в победу.
Находясь в президиуме, Фролов с интересом вглядывался в лица делегатов.
Внимание его привлекла сидевшая в первом ряду девушка в толстой вязаной кофте. Короткие золотисто-рыжие волосы девушки были гладко зачесаны и собраны на затылке. Она внимательно слушала все выступления, щеки ее разрумянились, кончики ушей порозовели.
- Кто это? - показывая глазами на девушку, спросил Фролов у своего соседа.
- Местная учительница, - шепотом ответил тот.
Фролов знал, что все собравшиеся здесь члены партии после окончания конференции немедленно отправятся на фронт политбойцами, агитаторами и рядовыми красноармейцами.
Когда пришла его очередь выступать, он выразил уверенность в том, что все коммунисты, присутствующие на конференции, будут личным примером вдохновлять бойцов на борьбу с врагом.
- И вот еще что важно. Ведь не все знают, что творится по ту сторону фронта... Как там хозяйничают и зверствуют интервенты! Среди бойцов есть и вологодцы, и москвичи, и питерцы. Вы - местные люди... Расскажите бойцам правду... Только чистую правду! Ничего не убавляя... И не прибавляя. То, что вы сами воочию видели. Расскажите, как интервенты превратили Архангельский край в лагерь смерти. Бойцы должны знать не только то, за что они борются... Но и против чего... Ясно?
Он подчеркнул, что взятие Шенкурска - шаг к освобождению Архангельска, и рассказал о своей встрече с товарищем Сталиным.
Люди повскакали со своих мест. Раздались возгласы: "Да здравствует Ильич!", "Да здравствует Сталин!", "Долой интервентов!"
- Даешь Шенкурск! - не помня себя от обуревавших его чувств, молодым счастливым голосом кричал Касьян Терентьев.
К столику подошла учительница. Ей было поручено прочитать присягу. Ее молодой девический голос звенел.
- Клянемся... - читала она, - не жалеть своей жизни в борьбе за наш Северный край, до последней капли крови будем бороться с чужеземцами-интервентами, американцами, англичанами и прочими, с помещиками и капиталистами, с белогвардейцами всех мастей, с предателями интересов трудового народа... Клянемся, как верные солдаты великой Октябрьской революции...
В ответ неслись голоса, молодые и старые, хриплые и звонкие. Они повторяли "клянемся". Будто эхо проносилось по школе.
На улице начался митинг.
Драницын стоял, затерявшись в толпе. Молчаливая, внимательно слушающая толпа, раскрасневшиеся лица, строгие, серьезные глаза крестьян, негодующие возгласы, которые раздавались в толпе, когда кто-нибудь из выступавших рассказывал о зверствах англичан и американцев в Архангельском крае, - все это еще и еще раз убеждало Драницына в одном: народ против интервентов, народ ненавидит их смертельно.
"Вот это и есть тот настоящий патриотизм, которого раньше не было, думал Драницын. - При царе-то разве так мужики отправляли своих сыновей на войну? С плачем, со скрежетом в душе. Неохота было воевать за чужое дело. А сейчас мужик воюет за себя... За жизнь детей... За свою землю! Сейчас все другое... Совсем другая картина... Вот она, подлинная Россия..."