Плотность огня была такая, что бойцы, цепью рассыпавшиеся по полю, лежали, не поднимая голов.
Фролов взглянул на Драницына.
- Случилось самое страшное, Павел Игнатьевич, - встревоженно сказал Драницын. - Люди зря гибнут.
- Нельзя терять ни одной минуты. Надо сейчас же идти в штыковую атаку. Это единственно правильный выход. Я подыму людей.
- Павел Игнатьевич!
- Товарищ Драницын, примите командование. Фролов сбросил с себя тулуп и надел ватник, который
подал ему один из находившихся в окопе бойцов.
- Товарищ комиссар, возьмите сопровождающего, - предупредительно сказал адъютант.
Фролов махнул рукой. Но к нему уже шел боец.
За спущенными, со всех сторон закрывавшими голову краями папахи Фролов разглядел побелевшее от мороза лицо Любы Нестеровой.
- Люба? - Фролов на мгновение задумался. - Не боишься?
- Я, Павел Игнатьевич, так буду драться, что чертям станет тошно! - с трудом шевеля потрескавшимися от морозного ветра губами, ответила Люба. Андрею, небось, не легче приходится...
"Сергунько рассказал ей", - подумал Фролов.
- Ладно, - сказал он. - Давай.
Комиссар перемахнул за бруствер, Люба последовала за ним.
Припавший к брустверу Драницын видел, как две фигуры быстро поползли по снегу, приближаясь к бойцам, лежавшим под неприятельским огнем.
Фролов потерял одну из своих варежек, и обледеневший снег, будто наждаком, драл ему кожу. Люба ползла шагах в десяти за ним. Вражеский огонь то и дело прижимал их к земле. "Вперед, только вперед", - думал Фролов и полз дальше.
Бойцы лежали неподалеку от колючей проволоки, опоясавшей деревню. Когда комиссар добрался до них, они подняли головы.
- Комиссар здесь, - услышал он чей-то хриплый голос.
Живые лежали на снегу вперемежку с мертвыми. У тех и других были .одинаково белые, безжизненные лица.
- Где батальонный?! - крикнул Фролов.
Через несколько минут к нему подполз Сергунько. Нос у него был совершенно белый, точно сделанный из воска. На щеках белели два больших круглых пятна.
- Пойдем в штыки, - сказал ему комиссар. - Как люди?
- Выполнят приказание, - ответил Валерий со спокойствием человека, который уже не придает никакого значения смерти.
- Готовь атаку!
Взводные и отделенные тотчас передали команду бойцам. Людям сообщили, что комиссар пойдет вместе с ними. Цепь сразу зашевелилась. Фролов подобрал лежавшую рядом с убитым бойцом винтовку и с нетерпением ждал сигнала. Ожидание было мучительным. Саклин стрелял мастерски. Снаряды рвались на огневых точках противника.
В шрапнельном дыму, похожем на куски ваты, вдруг сверкал желто-белый огонек, как у молнии, и раздавался треск, затем вата рассеивалась в мелкие клочья.
- Давай, Саклин, давай! - кричал Фролов, словно его крик мог долететь до артиллерийских позиций.
Когда над деревней перестали рваться снаряды и плавно пошла в небо зеленая ракета, обозначавшая начало атаки, Фролов вскочил во весь рост.
- За мной, товарищи! - крикнул он и побежал вперед, сжимая в руках винтовку. "Неужели не поднимутся?" - мелькнуло в голове, но в это время Фролов услыхал, как за его спиной раздалось дружное громкое "ура", и он почувствовал, что стопудовая тяжесть свалилась у него с плеч. Некоторые бойцы уже опередили его, резали ножницами проволоку, бросали на нее шинели и ватники. Первые несколько человек ворвались в неприятельский окоп. Комиссар прыгнул вслед за ними, упал, тотчас поднялся и увидел бежавшую от него фигуру в желтой шубе.
Американские солдаты без оглядки удирали по боковому ходу сообщения. Он бросился за ними.
- Бей интервентов! - раздался где-то позади яростный голос Валерия Сергунько.
Фролов стоял возле вражеского разбитого блокгауза, теперь представлявшего собой беспорядочное нагромождение обуглившихся и расколотых бревен.
"Неужели все?" - думал он, утирая рукавом ватника потное, горевшее, несмотря на мороз, лицо.
В деревне еще слышались крики бойцов. Люди обшаривали погреба, прикладами взламывали подполья, вылавливая прятавшихся там американских и английских солдат.
Вдруг Фролов увидел Соколова. Матрос шел, устало переваливаясь, с карабином в руках. Завидев комиссара, он обрадовался и бросился к нему. Обрадовался и комиссар.
- Ты как сюда попал?
- За вами полз... Не заметили?
Матрос вынул что-то из кармана и подал комиссару.
- Ваша?
- Моя?.. Да, моя. Спасибо, друг!.. - удивленно и растроганно проговорил комиссар, надевая варежку.
- Не за что, - пробормотал Соколов.
- Ну, теперь пойдем наводить порядок, - сказал комиссар.
Повсюду были видны вспаханные снарядами остатки окопов, исковерканные пулеметные гнезда, поврежденные и разбитые орудия. Валялись трупы в маскировочных халатах, в брезентовых шубах.
Неожиданно в одном из блокгаузов опять затрещал пулемет. Проходившие мимо бойцы бросились на землю.
-"Чего прячетесь? - крикнул им чей-то грубый голос. - Наши бьют. Не видите, что ли?
Это стрелял Сергунько. В уцелевшем блокгаузе на краю деревни он нашел исправный пулемет и обстреливал из него дорогу, по которой скакали упряжки канадской артиллерии. Он не отрывался от пулемета до тех пор, пока не кончились патроны. Тогда Валерий сел на пол и, поводя налитыми кровью глазами, сказал:
- Ну, отстрелялся... - Руки у него дрожали. - А комиссар жив?
- Жив, - отвечали ему бойцы.
Между тем Усть-Паденьга еще держалась. Явившийся из морского батальона связной сообщил, что бойцы лежат в снегу на опушке возле Удельного дома. Потери очень велики, ранен командир батальона Дерябин.
Командование принял Жилин. Он и прислал связного, приказав ему во что бы то ни стало найти комиссара и доложить обстановку.
Разыскав в кармане клочок бумаги, Фролов торопливо написал: "Лукьяновская взята. В пять часов вечера будем штурмовать Усть-Паденьгу. А ты жми на Удельный дом, атакуй этот блокгауз и возьми его во что бы то ни стало. Это необходимо для штурма Усть-Паденьги".
Лицо связного было обморожено, он тяжело дышал.
- Быстро дойдешь? - спросил его комиссар, передавая записку.
- Через час буду, - ответил связной, становясь на лыжи.
- Давай! Сегодня снег должен гореть под ногами. Комиссар лично руководил штурмом, то с одной, то с другой стороны подбрасывая к Усть-Паденьге атакующие группы, не давая противнику ни минуты передышки. Все огневые средства были пущены в ход. Саклинская артиллерия то стреляла по деревне, то переносила огонь на фланги и тылы противника, то вспахивала снарядами его круговую оборону и разрушала вражеские блиндажи. Фролов знал, что гарнизон Усть-Паденьги очень силен, и ему хотелось создать впечатление, что наступающие значительно превосходят противника как в людях, так и в технике.
Когда комиссару доложили, что из окрестностей Шенкурска стреляют тяжелые орудия, он даже обрадовался.
- Прекрасно! Значит, испугались и запросили у своих подмоги. Расчет наш оправдался. Теперь не ослаблять нажима! Понадобится десять раз идти в атаку - пойдем десять! Двадцать - пойдем двадцать!..
Воздух дрожал, земля содрогалась от взрывов.
Известие о взятии Лукьяновской пришло в Архангельск около полудня 19 января. По старому стилю это был праздник Крещенья. В Троицком соборе шла обедня, после которой на Двине должна была состояться церемония "водосвятия".
Солдат строем пригнали на берег, и они с унылым видом стояли на набережной, замерзая в своих подбитых ветром английских шинелях. Среди форменных офицерских пальто виднелись шубы купцов, чиновников, иностранных дипломатов.
Крестный ход вышел из собора и спустился на лед. Возле сделанной ночью проруби была поставлена парусиновая палатка. Место для церемонии огородили елками.
Возгласы архиерея в сверкающем саккосе и позолоченной митре сменились песнопениями хора. Затем архиерей взял в красные, мясистые руки золотой крест, унизанный драгоценными каменьями, и важно, со значительным лицом троекратно опустил его в прорубь. На Соборной площади сверкнули огни. Пехота выстрелила холостыми патронами.