- Значит, победа?
- Большая... Огромная! Нужно, чтобы об этой победе узнали все рабочие.
В соседней комнате пробили часы. Лицо Чеснокова приняло озабоченное выражение:
- Мне надо уходить. Вот тебе советские газеты. Ознакомься. И напиши листовку о наших победах. Краткую, сильную! Покажешь Максимычу. А потом размножай. От руки, на машинке, на гектографе, как хочешь! Только скорее. Вот пакет.
Он передал Шуре увесистый пакет с газетами.
- Откуда столько?
- Силин ездил на Северо-Двинский фронт... Ну, до свиданья. За листовками к тебе зайдет Греков.
Поручение Чеснокова было выполнено Шурочкой в тот же день. Теперь все в городе представлялось ей иным. Слыша, как женщины смеются в очереди на рынке, видя на улице оживленно разговаривающих рабочих, читая объявления финских контор, приглашавших своих сограждан ехать на родину и записываться на пароходы, Шурочка мысленно твердила себе: "Знают, знают! Теперь уже ждать недолго, теперь уже совсем скоро".
Архангельский порт был забит иностранными пароходами. Днем и ночью шла погрузка. Тревожно гудели сирены. Выйдя из Архангельска, пароходы то и дело садились на мель. Английские и датские капитаны ругали русских лоцманов, которые, по их мнению, забыли фарватер. Лоцманы ссылались на изменчивое и капризное течение Двины, разводили руками, будто не понимая, в чем дело. В порту каждый день случались аварии. Портились и выходили из строя погрузочные механизмы. Соломбальская верфь не справлялась даже, с очередным ремонтом. Почти исправные машины при разборке вдруг оказывались совсем негодными. Портовые буксирные пароходы тонули по неизвестным причинам. Загорались склады с топливом.
Союзная контрразведка деятельно искала виновников участившихся катастроф. Торнхилл называл это поисками "направляющей руки". Но поиски ни к чему не приводили. В Архангельске действовали тысячи рук. Лоцманы, крючники, машинисты, кочегары, механики, грузчики, слесари, матросы, сторожа... Их нельзя было поймать. Они действовали смело, но в то же время осмотрительно и осторожно. Ими руководило только одно желание - во что бы то ни стало остановить тот грабеж, которому подвергалась родная земля. Каждый из них думал только об одном - помочь Красной Армии, облегчить ей победу, приблизить желанный час освобождения от ига интервентов.
В архангельских газетах за подписью полковника Торнхилла было опубликовано следующее предупреждение.
"Все русские, эстонцы, латыши и литовцы, желающие ехать в Либаву или Ригу, должны немедленно получить пропуска в эвакуационном бюро и погрузиться на пароход "Уиллокра". Предупреждаю, что это последний пароход, на котором может получить место гражданское лицо, не находящееся на службе у союзников или у русских властей".
Будто бомба разорвалась в Архангельске.
В тот день, когда Торнхилл опубликовал свое предупреждение, Шурочка пришла на урок к Абросимовым.
Обычно ее встречала горничная, шла вместе с ней в переднюю, помогала ей раздеться. Но сегодня горничной не было. Дверь открыла кухарка Дуня.
- Проводить вас? - спросила она.
Шурочка вошла в переднюю. Из полураскрытых дверей столовой слышались громкие, раздраженные голоса. Шурочка узнала Абросимова и Кыркалова.
Уже по первой фразе ей стало ясно, что в столовой идет какой-то крупный спор.
- Нет-с, почтеннейший! - кричал Абросимов. - Я с вами договаривался на деньги, а не на товары. Вы с Айронсайдом денежками делитесь, а не товарами! Извольте и мне платить проценты наличными деньгами.
- У меня нет денег!
- А что я буду делать с вашими досками? Солить, что ли? Я частное лицо. Мне парохода не дадут! Придут большевики, куда я денусь с этими досками?
- Не придут. Э, милый! Этой осенью и Москва и Питер будут наши!
- Тогда зачем же вы бежите?
- И не думаю бежать. Я еду в Лондон по делам.
- Врете! - завизжал Абросимов. - Бежите с награбленным. Такой же грабитель, как и наши союзнички. Братья-разбойники!
- Послушайте, почтеннейший!..
- Я занимался делами по экспорту. Мне Мефодиев все присылал. Миллионов на семьсот или восемьсот награбили! В золоте!.. Вот что стоит Архангельску интервенция! Да ведь это только то, что учтено! А что не учтено?
- Послушайте!..
- Извольте делиться!..
В столовой грохнулся стул. Услыхав шаги, Шурочка сняла пальто и направилась в детскую.
В переднюю выскочил Кыркалов, а за ним Абросимов. Буркнув что-то себе под нос, Кыркалов сорвал с вешалки пальто и выбежал на лестницу. Абросимов растерянно поглядел ему вслед.
Шуре хотелось как можно скорее передать Чеснокову все то, что она услышала у Абросимова. Но Греков не приходил. Самой же идти на Смольный буян не имело смысла: без предупреждения она вряд ли кого-нибудь застала бы там.
Через несколько дней выяснилось, что ходить на Смольный буян вообще незачем. Вечером на Гагаринском сквере какой-то человек в демисезонном пальто и серой шляпе пошел рядом с Шурой.
- Забудьте явки, - тихо сказал он, не глядя на нее. - Силин попался.
Она не успела опомниться, как неизвестный свернул на боковую аллею и скрылся в темноте.
В тот же вечер Шура узнала, что на заводах опять начались аресты. Слухи, один мрачней другого, опять поползли по городу. Чем больше было неудач на фронте, тем яростнее свирепствовала контрразведка. В штаб к Айронсайду был вызван Миллер.
- Я солдат, - не глядя на генерала, сказал Айронсайд. - Буду говорить по-солдатски. В политике происходит черт знает что. - Искоса взглянув на угрюмого Миллера, он продолжал: - Нас расколотили большевики. Я скажу даже больше: у меня такое ощущение, что они гонятся за мной по пятам. Но есть еще и другие, политические соображения. Президент Вильсон боится дальнейшего развертывания открытой военной интервенции, Черчилль с ним согласен. Но, говоря между нами, самое главное в том, что большевики нас нокаутировали. После этого мы и заговорили о другой форме интервенции. Эти разговоры - не от хорошей жизни...
- Разве есть какая-нибудь другая форма интервенции? - спросил Миллер, недоумевая. bull;
Айронсайд рассмеялся:
- А вы? А Деникин? А Юденич? Мало ли какие еще могут быть формы!
Подойдя к Миллеру, он с прежней бесцеремонностью похлопал своего собеседника по плечу:
- Вы, генерал, будете обеспечены вооружением, деньгами, чем угодно... Раскачиваясь на своих длинных ногах, он зашагал по кабинету.
- Благодарю вас, - пробормотал Миллер.
- Спокойно ведите борьбу с большевиками. Она не кончена. Происходит перегруппировка сил. Зреет новый план. Может быть, уже созрел.
- Все это очень хорошо, - рассеянно отозвался Миллер, - но ужасно то, что вы нас покидаете.
- В конце концов, дорогой мой, что мы можем сделать? Мы искренне хотели вам помочь. Но что же получилось? Всюду на позициях стояли мы, англичане, американцы, а ваши солдаты бунтуют, у вас восстания! Мужики против нас! Они тоже бунтуют. Все это мы должны подавлять. Согласитесь сами, мой дорогой, это бессмысленно. Кроме того, протесты наших рабочих союзов в парламент... Это слишком дорого стоит королевскому правительству...
Миллер сидел, поджав губы и пощипывая бороду.
- Оставьте хоть что-нибудь, - наконец сказал он. - Хоть какие-нибудь части
- Не могу!
- Когда вы эвакуируетесь?
- Точно не знаю. Вы будете своевременно предупреждены.
Миллер встал. Шея у него покраснела. Ему было душно.
- Разрешите откланяться... - пробормотал он. "Щелкну шпорами, выпрямлюсь и выйду из кабинета как ни в чем не бывало..."
Однако это ему не удалось. Он ослаб и заискивающе протянул руку Айронсайду.
- Поймите, генерал, - сказал он. - Как частное лицо я вполне удовольствовался бы сегодняшней встречей, но как член Северного правительства я не имею права... Прошу вас обо всем случившемся объявить на совещании.
Приехав домой, Миллер заперся в кабинете. "Удрать?.. Глупая мысль. За ним следит тысяча офицерских глаз. "Счастливец Марушевский! Он уже в Финляндии. Есть чему позавидовать!"