Таким образом, делегаты пленума неожиданно для самих себя обрели единство, несмотря на реальную опасность, казалось бы, неминуемого раскола из-за неэффективной деятельности движения в последнее время. Позднее наиболее либеральные деятели святого воинства допускали, что учитель во время обеденного перерыва и не притрагивался к рюмке. Однако это мнение не меняло общей убежденности, так как всем членам антиалкогольного движения, его различных комиссий и секторов, вплоть до самых юных, было доподлинно известно, что этот бесхарактерный и слабый человек не раз с трудом выбирался из алкогольного омута, чтобы потом вновь свалиться в него. Энтузиасты различных фракций и группировок Союза трезвой молодежи отнюдь не чувствовали себя побежденными. Ибо в итоге, по их мнению, победили такие ценности, как Молодость, Единство и Трезвость.
Подобно тому как преступник всегда возвращается на место преступления, так и я с утра направился в нижнюю часть города и разыскал кабак, где прошлой ночью вливал в себя шмарницу с двумя странными типами, вместо того чтобы присутствовать на официальном русском вечере с джазом. При дневном освещении кабак выглядел еще более убогим, пол был черен от грязи, и официант, который мыл стаканы, махнул мне как старому знакомому. Кабак был пустым, и тем не менее мне показалось, что я вижу лица Федятина и Ивана Главины.
Потом в кафе «Централь» я рассеянно слушал Марьетицу. Она говорила, что отношение ко мне в их компании ухудшается. Вчера вечером доктор Буковский высказал интересную версию, доходил до меня ее голос, мной интересуется полиция, так как подозревают, что я международный аферист и в их городе у меня крупные дела. Мои рассказы, если их подвергнуть тщательному анализу, он так и сказал, тщательному анализу, в самом деле фантастичны. Где у меня подтверждение, удостоверяющее мою причастность к торговле специальным лабораторным оборудованием, где у меня хотя бы один ракламный проспект фирмы Щастны из Вены? И даже если я действительно тот, за кого себя выдаю, если я на самом деле занимаюсь тем, о чем рассказываю, тогда почему я ничего не предпринимаю? Я ведь ничего не делал, ровным счетом ничего, только бесконечно слонялся по городу, и меня якобы видели в очень подозрительной компании. Правда, в отличие от Буковского благородный Буссолин проявил снисходительность, продолжала Марьетица, нельзя, мол, человеку вот так, взять да и прилепить клеймо афериста. А если и вправду за всем этим что-то кроется, то это «что-то» может быть только политического свойства. Политика же — дело совести.
Я ничего не ответил на эту бессмыслицу. Да и что я мог ответить, если бы мне и нужно было отвечать. Мне бы самому разобраться во всех этих предположениях, вероятностях и догадках.
Потом спросил ее, не нуждается ли она в моей помощи в связи с ремонтом крыш. Она смешалась. Я же продолжал обыгрывать эту банальную остроту, в появлении которой, впрочем, повинна она сама. Разве тогда, прийдя за мной в кафе «Централь», она не сказала, что у нее дела в связи с ремонтом крыш? Сказала или не сказала? Она кивнула. Но сегодня она никак не может, сегодня нельзя. Почему нельзя? Не хотела объяснять. Может, у них снова какой-нибудь вечер с джазом? И ей надо готовиться? Я становился груб и агрессивен, у меня раскалывалась голова от вчерашних возлияний, нервы были натянуты до предела. Она взглянула на меня так испуганно, будто бы со мной не все в порядке и я несу черт знает что. Действительно, я говорил слишком громко, так что за соседними столиками начали оборачиваться. Или, может, она с Буссолином, этим принцем мухобойным, проводит мероприятия, связанные с ремонтом крыш? Ты прекрасно знаешь, что мы с Борисом друзья, сказала она, он очень добрый и благородный человек. — И смазливый, сказал я, какие у него симпатичные усики. Быстрым уверенным движением потушила сигарету в пепельнице. Взяла со стола перчатки. Не понимаю, что она пыталась доказать. Ведь я же хотел, чтобы мы отправились туда, в ту пустую квартиру, где мы будем одни и сможем смотреть, как сползает по стеклу мокрый снег, сможем слушать тоскливые завывания ветра, который бродит по деревянной галерее над двором и поет совсем иначе, чем там, в вершинах сосен, в Каринтии; там он гудит так, что становится страшно. Она ушла не попрощавшись, а ведь я не желал ничего, кроме ее теплой близости, ее мягких движений и тихих слов. Ничего, только бы не оставаться одному, а быть с ней — единственным человеком, с которым мне хотелось быть в этом городе. И она тоже говорила, когда мы в последний раз были на Корошской улице, когда в последний раз занимались ремонтом крыш, она говорила, что хочет всегда быть со мной, что в ней нарастает какой-то безотчетный страх, она сама не знает отчего; что только я ее успокаиваю, что ей постоянно слышатся тоскливые песни похорского ветра и отдаленный грохот, как тогда, когда она жила в прилепившемся к горе домике на краю леса, когда она от страха залезала под одеяло или прятала голову под подушку. Так почему же она теперь ушла? Слушает дурацкие сплетни на вечерах с джазом, вместо того чтобы быть со мной — единственным человеком, умеющим находить для нее нужные слова. Дело в том, что ей нужен я, ей хорошо со мной, и мне она нужна, я тоже не могу без нее. Не могу же я все время пить в компании тех двоих, в Ленте, не могу же я постоянно хлестать эту отраву, от которой ум заходит за разум. У меня все еще перед глазами неотступно стоит лицо Ивана Главины, налитое кровью, кажется, кожа сейчас лопнет и кровь брызнет из этого лица.