Наконец произошло то, чего я все время ждал, хотя и не признавался себе в этом. Предчувствие не обмануло. Плешивый доктор не случайно оказался в моей гостинице. Мной интересовались определенные люди, пока я был с Маргаритой. Очевидно, что там уже давно были в курсе происходящего. Медленно, но настойчиво собирали данные. Возможно, даже устраивали нечто вроде засады, слежку организовывали. Так сказать, вели предварительное дознание. Теперь оно закончено, во всяком случае, там полагают, что довели его до конца. Цепь замкнулась.
Я осознал это трезво и на удивление спокойно. Только вот черт меня дернул купить эти проклятые цветы. Никогда не покупал ей цветов по той причине, что в их доме от цветов невозможно дышать. На столе, в руках и под мышками, везде к месту и без места были цветы. Меня это несколько раздражало, как, впрочем, и многое другое в последнее время. Но я купил цветы. И что особенно глупо — поскребся в дверь. Не вошел шумно, не повернул уверенно ручку. Хотя бы постучал! Нет же, поскребся. Представил, что она сидит одна в тихой утренней квартире и с удивлением прислушивается, как кто-то скребется в дверь. Потому и не открывает. Инженера Самсу, который притаился с той стороны двери и вглядывался в мой абрис в мутном стекле, это поскребывание тоже, должно быть, поразило. Наверняка он даже задержал дыхание и поправил галстук, прежде чем решительным движением распахнуть дверь и на одном дыхании выпалить: прошу вас, прошу, прошу.
Я знал, что нас когда-нибудь накроют. Однако я думал, что застанут нас in flagranti. Мы будем лежать в постели — вдруг раздастся бешеный стук в дверь. Почему-то мне всегда представлялось, что в этой сцене обязательно будет участвовать и она. В один прекрасный день инженер Самса уйдет со службы и начнет бешено колотить в дверь пустой квартиры на Корошской, так, что эхо будет биться о стены, а мы будем молча смотреть в глаза друг другу, понимая, что произошло то, что должно было произойти.
Вы надеялись увидеть кого-то другого? — спросил он чуть хриплым, но спокойным голосом. Лицо было красным, значит, он успел принять свои два стакана муската, потому-то был так спокоен и собран, потому так хорошо держался. А голос такой строгий оттого, что он старается скрыть волнение, которое, несмотря ни на что, клокочет у него в груди, а сердце бьется с опасными перебоями. Я же повел себя по-идиотски, постарался что-то выдумать, начал говорить, но он меня оборвал. По поводу ремонта крыш пришли? — спросил с издевкой. Вот, значит, как обстоит дело. Она, по-видимому, просто-напросто все ему рассказала. Как только ее загнали в угол, она из чувства противоречия, из какого-то садистского наслаждения, которого в тот миг возжаждала, стала рассказывать отдельные смешные подробности. Трудно передать, что я почувствовал. Но вдруг я увидел его глаза, прикованные к букетику цветов в моих руках, и дрогнул от охватившего меня сострадания к этому большому слабому человеку. Что же вы стоите в дверях, прошу вас, прошу, повторял он. — Я вошел. На столе стоял портфель. Значит, он ушел со службы, бросив неотложные и важные дела ради решения своих личных проблем.
Если я когда-либо и представлял себе сцену, где сталкиваются ревнивый муж и счастливый любовник, то именно в таком драматическом свете. В мужчинах просыпаются первобытные инстинкты самцов, опасные страсти разгораются в их груди. Оба чувствуют, как их охватывает бешеная ярость. Мешает одно: подобные сцены служат предметом бесконечных анекдотов и извечной темой для сатириков. И мы не можем вступить в бой из-за женщины, не решив главной проблемы: как не уронить чести и соблюсти мужское достоинство. Наиболее смехотворная фигура в глазах цивилизованного человечества — обезумевший от ревности мужчина, который в болезненном запале готов натворить черт знает что.
И в самом деле, мы держались в высшей степени корректно и вежливо по отношению друг к другу, будто между старыми приятелями произошло незначительное недоразумение и сейчас, после краткого мужского разговора, все будет выяснено. Только цвет его лица, позволявший сделать вывод, что ему пришлось выпить два стакана для храбрости, да мой дурацкий букетик выставляли эту безупречную сцену в несколько комическом виде.
Мы сели по одну сторону стола, глядя в голую стену, и заговорили, оборачиваясь друг к другу через плечо. У меня было такое ощущение, что он сейчас возьмет портфель и достанет оттуда деловые бумаги. Он сказал, должно быть, то, что принято говорить в подобных случаях: вы, видимо, полагаете, раз вы свободный человек, раз путешествуете из города в город, то посему без каких-либо душевных терзаний можете позволить себе легкие дорожные приключения. При этом вы совсем не задумываетесь о последствиях, о той драме, которую вносите в семейную жизнь. Вы не думаете о том, что человек, с которым вы вступаете в контакт, может быть ранимым. Я никак не мог понять, кого он имеет в виду: себя или Марьетицу. Но он продолжал: для вас это всего лишь одно из приключений на бесконечном пути, для нас же (опять я не мог понять, кого он имеет в виду), для нас это настоящая трагедия.