«Кажется, все окончилось на удивление благополучно!»
И точно, в Муроме полки были уже разведены по привалам, на плацу, на улицах не шлялись джигиты, часовые брали ружья на караул, командиры полков, завидя Кахыма, подъезжали к нему и рапортовали с виноватым видом, что никаких происшествий не случилось…
Если бы не случилось!..
Кахым послал джигита за тестем Бурангулом, чтобы тот откровенно, вне служебных соображений, рассказал, как возникла смута, кто, по его мнению, зачинщики, почему растерялись и сразу не пресекли бунт командиры полков.
Но потолковать по-родственному не удалось, — подъехал командир Восьмого полка капитан Плешевцев и с унылым видом спросил:
— А что мне теперь делать?
Кахым так и залился темным румянцем от гнева:
— Не знаете, что делать, ваше благородие? Порядок в полку навести. Железный порядок.
— Это я понимаю, — вяло протянул капитан, — но полка-то нету, вот беда…
— Как это полка нету? А куда он пропал?
— Подожди, зять, не горячись, — сказал Бурангул, — вот какая вышла история… Стояли мы полком в Самаре, а затем пошли маршем в Нижний Новгород. И в пути вдруг пошел слух: царь Пугач в Пензе, жив-здоров, царствует, собрал войско, чтобы идти на Москву. А Салават-батыр на Урале бросил клич — джигиты, ко мне… Ну, дальше — больше, офицеров и сотников в шею, словом, две сотни целиком убежали на Урал. И угнали еще двести восемьдесят пять ремонтных лошадей.
— А остальные три сотни?
— Те, слава Аллаху, ушли вперед на перегон и ничего не знали о крамоле! А если б задержались…
— Кто зачинщики?
— Хорунжий Тимербаев, пятидесятники Тимербаев Ишимбай, Биктимеров Айсуак, Киньягулов Хайбулла и сотник Азамат Юлтимеров.
— У-у-у, Азамат, знал ведь я, что он баламут, задира, крикун, а тут расчувствовался и предложил его в сотники! — Плетка забилась по голенищу сапога, судорожно сжатая рукою Кахыма. — А хорунжий Тимербаев, он же умный, как поддался на такой обман?
— Тимербаев сперва не поверил, — сказал капитан, — а тут со всех сторон крики: Пугач в Пензе, Салават на Урале… Он и счел недостойным батыру не присоединиться к Салавату.
— Ты, зять, не тужи, твоей вины тут нету, — принялся уговаривать Кахыма Бурангул.
— Все мы виноваты! — яростно прокричал Кахым. — Послать погоню за беглецами! Поймать и судить зачинщиков! Ко мне командиров полков, войсковых старшин, полковых мулл.
Когда командиры всех званий и рангов собрались здесь же, на плацу, Кахым с седла строго отчитал их за развал дисциплины, то и дело приподнимаясь на стременах, он отрывисто выговаривал офицерам, которые годились ему в отцы:
— Не знаете, о чем думают, говорят, мечтают джигиты!.. Услышали подстрекателя — тут же расстрелять на месте! Муллы, намаз намазом, а надо душевно беседовать с парнями у костра.
Бурангул смотрел на зятя с восторгом — не ожидал от молодого офицера такой прыти и такой властности.
— В Тарутинском лагере русская армия переформировалась, отдохнула, подучилась, ждет не дождется приказа фельдмаршала Кутузова, чтобы ударить по французам. Завтра грянет сокрушительная битва. В корпусе атамана Платова овеянные славой башкирские казачьи полки. Что я скажу землякам, вернувшись в Тарутино, о ваших полках, покрывших свои знамена срамом? Как взгляну им в глаза?
Командиры полков наперебой убеждали Кахыма, что дисциплина будет восстановлена, что поддавшиеся бунтарям джигиты пристыжены, раскаиваются и клянутся воевать честно, храбро.
Вечером Кахым послал с нарочным генералу Коновницыну рапорт — порядок восстановлен, полки продолжат с утра ученье со стрельбами и рубкой. О себе ни слова не написал: вызовут — поеду, а промолчит Коновницын — буду служить в корпусе Лобанова-Ростовского.
Ужинать и ночевать он пошел к тестю. За вечерней трапезой Бурангул спросил осторожно:
— От Сафии приходили письма?
— Нет.
— А ты ей писал?
— Да понимаешь, ни минуты свободной, — сказал Кахым, опустив глаза.
— Я лично получил послание от твоей тещи. У Сафии все благополучно. Недавно сват Ильмурза, сватья Сажи да и Сафия с Мустафой приезжали в Оренбург, навестили ее, погостили.
— Слава Аллаху, — буркнул Кахым.
«Нет, суть не во времени, а в том, что я решил: если война, то надо забыть и о жене, и о сыне!..»
— Напиши Сафие письмо, — попросил тесть.
— Обязательно! Сегодня же! — горячо пообещал Кахым, но вдруг осекся: — Понимаешь, кайным, сейчас надо писать рапорт князю Лобанову-Ростовскому и в ночь послать с курьером в Нижний.