4
Две сотни Восьмого полка на рысях форсированным маршем шли на Урал, всадники подгоняли друг друга и лошадей, но кони словно чуяли, что возвращаются в родные аулы, и бежали неутомимо. Власть над обеими сотнями самолично захватил бурный Азамат, и хорунжий Тимербаев не перечил ему — видно, на все махнул рукою, одолеваемый мрачными предчувствиями.
На рассвете третьего дня беглецы подскакали к реке Иргиз у горы Байсур.
— И-эх, красивы, привольны родные просторы, — восхищался пятидесятник Ишимбай. — И осенью, и с ветрами, буранами, хороши! Слушай, сотник, надо свернуть в аул, устроим дневку, отдохнем, кумысу похлебаем…
У Биктимерова и Киньягулова в глазах заплясали плутовские огоньки.
— И кумысу, и молодух Иргиза надо отведать! Ха!..
Азамат так и взвился, загорланил свирепо:
— Торопимся к Салават-батыру, а у них на уме не борьба за свободу, а кумыс да бабы!
— Сотник, сотник! — заныл Ишимбай. — Зачем спешить?.. Салават-батыр поведет войско к Волге, значит, навстречу.
— А погоня?
— Да если русские казаки услышат весть о приближении армии великого Салавата, то оробеют и повернут обратно! — пообещал щедрый на посулы Биктимеров.
Всадники оглушительно, заливисто захохотали, но хорунжий Тимербаев с досадой поморщился.
— Скорее бы соединиться с войском Салават-батыра! — задорно выкрикнул молодой паренек из сотни Азамата.
— Ну тогда мы им покажем, царским правителям! — угрожающе подхватил его сосед.
Азамат неожиданно остановил коня, посмотрел по сторонам, пожаловался:
— Джигиты, тихо вокруг, тихо. К добру ли?.. Без башкирских полков Салавату придется туго, а мы вот плетемся словно с базара…
— Не каркай! Не накликай беды! — зло сказал Айсуак. — И без того лошади шатаются, вот-вот рухнут.
И все же беглецы построжали, подтянулись, не заикались о кумысе и молодухах.
— Песню! — скомандовал Азамат.
Кураисты завели напев, а всадники дружно, прочувствованно затянули походную героическую:
Тимербаев вздохнул:
— Справедливо это, наш Салават — батыр из батыров. Такого уже не будет.
— Пока народ живой, и батыры народятся, — послышались голоса. — О-го-го, они еще покажут себя!..
— Так-то оно так, — еще сокрушеннее завздыхал хорунжий, — но пока я наследника славы Салавата не видел.
— А Кахым-агай?
— Да что Кахым! — подумав, сказал рассудительно Тимербаев. — Он и умный, и смелый, и с образованием. Но молод. А полководцу нужна мудрость. Фельдмаршал Кутузов — наимудрейший старец.
— К Кахыму тоже с годами придет мудрость.
— Вот тогда я его и признаю своим вождем…
Тимербаев еще сильнее помрачнел, ехал молча, кусая ус, лезущий в рот, наконец решительно мотнул головою и позвал к себе Азамата.
— Ехать наугад, вслепую рискованно… Мы ничего не знаем, не ведаем!.. А если в Оренбурге и Уфе прознали о нашем марше и выслали с границы, с дистанции русских казаков! Перехватят и вырубят… Я поеду в разведку в ближайший аул.
— Только возьмите охрану из надежных всадников, — сказал Азамат, — так будет поспокойнее. — Его самого пугала гнетущая тишина полей.
Беглецы разнуздали лошадей, пустили их по озими, степной ветер кое-где сдул снег, и на проплешинах зеленели всходы, а на меже и трава; нашли омет соломы и раструсили ее на охапки, чтобы каждому коню досталась хоть какая-то порция, а сами парни уныло пожевали черствые корки хлеба и кругляши корота.
Хорунжий вернулся темнее грозовой тучи — аул большой, два порядка, сотни три домов, ходил он из избы в избу — никто не слышал о возвращении Салавата; зашли к купцу — тот разъезжал по базарам, — и там разговоров о великом батыре не было… Пошел Тимербаев к мулле, но святой отец, едва услышал о Салавате, зашипел, как прокисший в жару кумыс, затопал ногами и прогнал хорунжего из горницы.
«Не зря у меня сердце ныло и левый глаз со вчерашнего дня дергается», — сказал себе Азамат, но и виду не подал, нарочно громко заявил: