— Слов не понимаю, — жалобно сказала Таня, — а напев душевный.
— Сейчас я тебе, Таня, по-русски скажу. — И, с трудом подбирая русские слова, Буранбай перевел песню. По военным делам он свободно изъяснялся с русскими офицерами, но о любви попытался объясниться по-русски впервые в жизни.
Через неделю-другую постоялец спросил хозяйку, казалось бы, случайно, но на самом деле обдуманно и взволнованно:
— Таня, тебе хорошо со мной?
— Очень хорошо! — не задумываясь, сказала Таня.
— А если хорошо, так выходи за меня замуж.
Буранбай никогда не предполагал, что так трудно будет ему вымолвить такие роковые слова. До чего же легко было слагать песни о чужой любви и, оказывается, как мучительно признаться в своей, — сердце гудело колоколом.
Девушку словно опахнуло пламенем из печи — вся зарумянилась, засияла от счастья, но тотчас испугалась:
— Как же я за тебя пойду? Я православная, а ты…
«Нехристь», — усмехнулся Буранбай.
Усмехаться-то он усмехнулся, но совсем невесело, до сих пор и не задумывался, что он и Таня разной веры.
— Ну, башкир… конечно, вы свои… — запнулась Таня.
— Свои, а нечестивые… — подхватил Буранбай.
— Ну, конечно, ты человек надежный…
— Так о чем же говорить?
— А я и говорю, крестись в христианскую веру, обвенчаемся и заживем в совете да любви.
— Джигиты мне не простят, если крещусь. Лучше ты переходи в мусульманство.
— Хы! Меня мать проклянет. После войны ты останься в нашем крае. В Москве, да и в Туле сколько крещеных немцев!
— То немцы… Урал без меня не пошатнется, но я без Урала прожить не смогу, — твердо сказал Буранбай.
— Значит, ты меня не любишь!
— Люблю! Сильно люблю, но и Урал люблю. Что теперь делать? Поедем со мною без свадьбы.
— Меня мать проклянет и от позора руки на себя наложит.
— У нас в полку много жен джигитов.
— Они законные, а я кем буду? Гулящей?! — Таня обиделась, отвернулась, смахнула жгучую слезинку с ресниц.
Пришлось Буранбаю обнять, целовать, пылко уверять, что любит, жалеет, уважает, дорожит ею, и постепенно Таня повеселела, заулыбалась. Договорились, что после войны Буранбай приедет в Савеловку.
А Салима? Салиму в эти дни Буранбай забыл и забыл, как ему казалось, навсегда, бесповоротно. Сердце его заполонила золотоволосая русская девушка. Ею любовался, о ней мечтал в седле на марше, ей слагал любовные песни.
— Приеду в Савеловку, тогда что-нибудь придумаем!
— Да что тут думать-то! Иди к барыне, выкупай, я ж крепостная, меня за деньги надо купить. Это вы, башкиры, татары, калмыки — вольные, а мы вот здесь крепостные.
— Ну и выкуплю! Или украду… Лишь бы война кончилась.
— А когда война закончится?
— Французов выгоним из России, и тогда — мир!
— Да ты меня к тому времени забудешь!
— Нет, это ты, Таня, меня забудешь!
Они целовались смеясь.
12
Пожар в Москве был не праздничной иллюминацией в честь великого полководца, а траурным салютом. От радужных упований Наполеона не осталось и следа. Император попал в тупик. Продовольственные московские склады сожжены. Добывать провиант в подмосковных селах — невозможно: партизаны истребляют начисто целые батальоны, а уцелевшие солдаты превращаются в мародеров, грабят и своих, и русских. Зимовать в Москве? А если отпадут и без того-то ненадежные союзники — австрийцы, пруссаки, баварцы? Испания не покорена.
Надо предлагать русскому царю мир, почетный, не обремененный контрибуциями, требованиями территориальных уступок.
И Наполеон то через генерала Тутолмина, то через московского барина Яковлева, отца великого Александра Ивановича Герцена, будущего неистового бунтаря, посылает Александру заискивающие намеки на возможность немедленного и неунизительного мира.
Ответа не последовало.
Отчаявшись, Наполеон послал в Тарутинский лагерь, к Кутузову, маркиза Лористона, бывшего французского посла в России перед самой войною, с непреложным требованием: «Мне нужен мир, лишь бы честь была спасена».
Маркиз поехал неохотно, заранее не надеясь на удачу, вернулся через два дня с унылым лицом и мрачным сердцем.